В.Ф. Пахомов. Воспоминания.

Звонок раздался где-то во втором часу ночи. Уже в этом было, что-то зловещее. Я хоть и часто работаю по ночам, но не люблю, когда мне звонят так поздно. Значит что-то очень срочное и наверняка печальное. Звонил Володя Дубровский:
— Мне только что сообщили из Черноголовки, умер Саша Земляков.
— Как, что?
— Подробностей не знаю, надеюсь узнать завтра.
Когда первый шок прошел и улеглись охи-ахи, я вспомнил, что вот буквально несколько дней тому-назад Саша звонил мне. Было это 31-го декабря, мы немного потрепались о том, о сем, поздравили друг-друга с наступающим Новым годом, а потом он задал мне вопрос:
— Ты знаешь, почему колбасу режут наискосок?
— Не знаю.
От Саши можно было ожидать многого – это могло быть какое-то неожиданное «открытие», а могла быть и просто шутка.
— Так вот подумай, до Нового года еще есть время.
На этом разговор и закончился. Оказалось, что и с Володей состоялся такой диалог. Как потом выяснилось, жить Саше оставалось два-три часа, но это уже устанавливала медицинская экспертиза. Его обнаружили в своей квартире в ванной через несколько дней.
Я собрался с силами и написал на сайте объявлений интерната: «Умер Саша Земляков. Закрылась еще одна яркая страница в истории интерната. Не пишите мне письма, подробностей пока не знаю.» Интернет зафиксировал дату 07.01.2005 и время 01.43.
Прошло пять лет, и сейчас я понимаю, что закрылась не только яркая страница в истории интерната, но и кончилась целая эпоха в истории страны. Эпоха романтизма, когда мы тянулись к знаниям, потому что верили в то, что образованные люди построят цивилизованный мир, в котором всем будет комфортно, где не будет унижения, голода и беспомощности, где не будет вторжения в личную жизнь и будет безнравственно решать за других, что им можно, а что нельзя. Нам прививали эту веру, и мы старались ее прививать своим воспитанникам. Мы жили на удивительном островке, где жизнь была совсем другой и ценности были совсем другие. Этим островком был Колмогоровский Интернат. И мне хочется поделиться немного этим ощущением, тем более, что скоро и рассказать об этом будет некому. А по многим эпизодам уже и сейчас я – единственный живой свидетель происходивших событий.

Начало работы

Весной 1967 года я сдавал экзамен по Спектральной теории операторов молодому преподавателю кафедры Теории функций и функционального анализа В.А. Садовничему. Предстояла полугодовая преддипломная практика, а он был куратором нашего курса или кафедры, я уж не припомню, по этой самой практике. После экзамена Виктор Антонович спросил меня, нашел ли я место, в котором буду проходить преддипломную практику, и, получив отрицательный ответ, предложил мне поработать в Колмогоровском интернате. Я с радостью согласился. Он дал мне номер телефона А.Б. Сосинского, чтобы я договорился с ним о времени, прошел у него собеседование на предмет профпригодности и в случае положительного результата получил бы направление на работу в качестве преподавателя.
Этот момент стал решающим в моей жизни, сравнимый по значимости разве что с поступлением на Механико-математический факультет МГУ.

Знакомство с Лешей Сосинским. Алексей Брониславович Сосинский задал мне по телефону пару ничего не значащих, как мне тогда показалось, вопросов и сказал, чтобы я пришел в интернат в последний день августа, когда будет составляться временное расписание занятий. Придя в назначенный день, я, наконец, познакомился с самим Сосинским, который оказался молодым человеком, одетым в спортивном стиле: светлые брюки, свитер, также светлые туфли и спортивная сумка с торчащей из нее теннисной ракеткой. Узнав, что я тоже увлекаюсь спортом, он как будто бы обрадовался и предложил мне поработать с ним в паре преподавателем алгебры в двухгодичном потоке. В тот же день я прошел собеседование с директором школы-интерната Раисой Аркадьевной Острой. Мне кажется, мы оба произвели хорошее впечатление друг на друга, и я был зачислен в качестве совместителя в преподавательский штат интерната. Начался новый этап моей жизни – я стал педагогом. И тут нельзя не рассказать хотя бы вкратце о человеке, под влиянием которого я воспитывался как педагог.

Сейчас, спустя десятилетия, я могу в полной мере оценить это влияние. Несомненно, Леша Сосинский был педагог высочайшего класса, что называется «от Бога». Родился он во Франции в очень известной семье эмигрантов первой волны. Его родители знали многих знаменитых людей, сохранили переписку с М. Цветаевой и много других важных для истории и культуры документов. После войны родителей, как и многих эмигрантов этой волны, потянуло на Родину, но в отличие от тех, кто доехал до Москвы и отправился дальше в Сибирь (а то и еще дальше), им повезло: они получили предложение сначала поработать в ООН, а потом возвращаться в Россию. Так Леша еще несколько лет провел в Нью-Йорке прежде, чем вернуться в Москву. О себе мне он почти ничего не рассказывал, поэтому я не могу сказать, что именно — высокая ли культура среды, в которой он рос, или природные дарования сделали из него педагога совершенно непохожего на типичного мехматского преподавателя. На мехмате был очень популярен стиль, который я бы назвал стилем «Ландау-Гельфанда», когда за неудачное высказывание или формулировку теоремы с мелкой погрешностью ты мог быть осмеян, обозван ослом или хуже того. Я помню, как одна из преподавательниц на экзамене у первокурсников кричала другой: «Зоя Михайловна, Зоя Михайловна, посмотрите какого идиота я нашла!». И этот стиль почему-то считался нормальным. Считалось, что это – школа выживания, но я помню и о том, сколько судеб было при этом покалечено. Конечно, был и другой стиль общения, шедший от старой интеллигенции — стиль Колмогорова, Александрова, Шафаревича, Рашевского и др. Но стиль «Ландау-Гельфанда» был много популярнее. Это было что-то похожее на дедовщину в армии, а может быть и шло из лагерей, в которых просидела чуть ли ни шестая часть страны. Так вот, Леша, благодаря своей доброжелательности, очень высокой математической и общей культуре, обладающий к тому же мастерством изложения материала, заставлял аудиторию чувствовать себя на равных с ним, свободно общаться, задавать вопросы. И он же завел за правило, что к нему (а соответственно и к другим его коллегам) обращались «на Вы», но по имени, а не по имени отчеству. Конечно, это не распространялось на пожилых людей и преподавателей других дисциплин. И у него все это было естественно, шло от природы. Со школьником он общался на равных, с удовольствием играл в футбол, проявляя при этом азарт и споря с игроками и судьями (даже когда те ошибались, по его мнению, а ведь мог бы просто цыкнуть). Почти никогда не ехидничал и не смеялся над промахами людей. Помнится, как-то в интернате проходили практику студентки Института иностранных языков им. Мориса Тореза. Сидела в учительской заведующая кафедрой из этого института. И вот в это время Леше позвонил брат, оставшийся во Франции. Они поговорили, естественно по-французски, минут пять, после чего заведующая кафедрой отпустила Леше комплимент, что, мол, он неплохо говорит по-французски, заметив при этом, что некоторые обороты, которые он употребил, француз бы не употребил никогда. Мы все ожидали, вот сейчас он её «приложит». Не знаю, что Леша испытывал в душе, но он улыбнулся и поблагодарил за замечания. Потом я всю жизнь пытался в аналогичных ситуациях не «бороться за правду», а поступать так же, но у меня не всегда получалось. Это должно идти от души.

Несколько слов о преподавании математики в первые годы интерната. Преподавание математики в интернате имело ряд особенностей. Во-первых, среди преподавателей практически не было профессиональных школьных педагогов. Я помню только двоих И.К. Сурина и А.А. Шершевского. Но хотя они и были, как мне тогда казалось, людьми преклонного возраста, они оба, в особенности Александр Абрамович, совершенно великолепно вписывались в коллектив, и, скорее всего, прекрасно его дополняли. Их задача, насколько я понимаю, заключалась в том, чтобы воспитанники интерната не «оторвались» от программы по математике для средней школы. А большинство преподавателей составляли совместители: студенты, аспиранты, доценты, профессора и академики (перечисление в порядке убывания по количеству). Так вот в курсе алгебры изучались: элементы теории чисел, комбинаторика с элементами теории вероятностей, теория конечных полей с элементами теории Галуа, комплексные числа, элементы линейной алгебры (когда я читал этот курс, то добавил еще элементы линейного программирования и первые представления о математической экономике). Конечно, заканчивался он задачами со вступительных экзаменов в ВУЗ’ы, но на это отводились последние полгода. Примерно так же был устроен курс математического анализа, и, может быть, только курс геометрии был в рамках школьной математики углубленного типа. А уж какие «полеты» были на спецкурсах… На мехмате была популярна поговорка: «Если хочешь чего-то выучить, прочти на эту тему спецкурс или напиши книгу». Этот принцип воплощался в интернате в полной мере. Какие только спецкурсы не читались. Думаю, что мало найдется в мире университетов, которые могли бы похвастаться таким разнообразием и широтой охвата тем. Плюс к тому надо учесть, что читалось это для школьников, поэтому требовалась особая подготовка к лекциям, перевод на совершенно другой язык, где меньше формальностей, а серьезные идеи излагаются чуть ли не с помощью рисунков. Могу с полной уверенностью сказать, что преподаватели, прошедшие эту школу, и в ВУЗ’ах становились лучшими педагогами. По крайней мере, если я в университете слыл хорошим педагогом, то, главным образом, это было благодаря интернатскому опыту. При этом я прочел около десятка разных спецкурсов, из которых удачными были, я думаю, парочка.
Особо мне запомнился случай со спецкурсом по математической логике. Андрей Николаевич Колмогоров следил, насколько ему позволяли дела, за тем, что читается на спецкурсах. А поскольку математическая логика была одним из его серьезных увлечений в жизни, то он, естественно, вызвал меня к себе и попросил рассказать вкратце содержание курса. Выслушав, дал несколько дельных советов (что-то убрать из-за сложности или из-за бессодержательности, что-то добавить и т.д.). Советы были как всегда, когда их давал Академик, абсолютно правильными и очень полезными. А закончил он это совершенно неожиданным для меня образом. Он сказал примерно следующее: «Мне кажется, что курс следует прочесть так, чтобы ребята получили представления об основах математической логики и поняли при этом, что заниматься надо другими вещами». История с этим курсом кончилась анекдотически. Поскольку я не имел представления о предмете (тогда на мехмате не было обязательного курса по логике) и изучал его параллельно с изложением, то до тех пор, пока рассказывал основные понятия, все шло нормально. Потом когда я вышел на центральные результаты (теорема Гёделя и т.п.), то началось такое занудство, что все слушатели разбежались. Андрей Николаевич, помня про наш разговор, месяца через три вызвал меня к себе в кабинет и спросил, как идет курс. Я объяснил ему, что удачно выполнил только вторую часть его пожелания. Он ответил, что для девятиклассника это все слишком сложно, но он убежден, что уже на первом курсе следует ввести обязательный курс логики. И ввел его через пару месяцев на мехмате, не помню, на первом или втором курсе. И первые лекции читал сам. В отличие от меня, не знавшего предмет, он, конечно, знал его, как мало кто знает. Но результат был примерно тот же, вторая часть его пожелания была выполнена блестяще. Если говорить честно, то студенты плакали, но уйти с лекций, в отличие от школьников, не могли. Довольно быстро курс был отработан (совершенно точно — блестящим педагогом В. Успенским, кажется, совместно с другим замечательным математиком — А. Драгалиным), сейчас это нормальный курс университетской программы. Что же касается теоремы Гёделя, то через пару лет я слушал её доказательство в исполнении Лёши Сосинского на его семинаре в интернате и восхищался, до чего же просто можно это сделать, обойдя (но объяснив) пару малосущественных деталей.
Первая часть мемуаров, включающая этот эпизод, вышла к 45-летию Интерната, как и была мне заказана. После этого мне позвонил Володя Годованчук, сказал довольно много приятного, отметив при этом, что он был слушателем первого курса по Математической логике, прочитанного Андреем Николаевичем, и подтверждает, что так оно и было. А еще на встрече с выпускниками Интерната Дима Абраров – выпускник Интерната, а потом еще и его директор – рассказал мне, что он был слушателем моего курса, описанного здесь. Он, наоборот, меня успокаивал, что не все было так печально. Несколько человек мне все-таки удалось заинтересовать. В частности, сам Дима долго потом искал книгу Стефана Коула Клини «Математика метаматематики».
Но вернемся к началу моей педагогической деятельности. «Что ещё в испарине тех времен? Был студент речист, не «весьма умен» …(была ведь и такая оценка)», как писал чуть позже, поступивший на химфак МГУ Бахыт Кенжеев, поэт, которого я очень люблю и давно пропагандирую. Одной из идей Колмогорова была следующая система ведения практических занятий: один преподаватель ведет урок, а двое ему ассистируют. Это означает, что они все время ходят между рядами, следят за тем, как ребята решают задачи, что-то подсказывают, задают наводящие вопросы, выслушивают решения, усложняют задачу тем, кто её уже решил в более простом варианте. Можно себе представить, как это трудно вести таким именно образом занятие на хорошем уровне. Для большинства преподавателей, в силу их молодости и избытка энергии, это было тяжелым испытанием, не давало им «развернуться». А уж про школьников и говорить нечего, единицы выносили до конца такой интенсивный стиль. Некоторые начинали от перенапряжения засыпать. На практике этот стиль не прижился. Хотя, мне кажется, он давал неплохие результаты в Летних школах, когда позволял преподавателям быстрее знакомиться со школьниками. Но, возвращаюсь в Интернат. Реально из-за нехватки преподавателей в классе работали двое, а не трое. Я работал в паре с Лёшей Сосинским, который читал лекции и готовил основные материалы к практическим занятиям по алгебре. Он объяснил мне, что я должен делать, как его ассистент, и мы пошли в класс. Классов было пять, мы вели занятия в трех или четырех из них, точно вспомнить не могу. Занятие длилось два академических часа подряд – «пара», перерывы были между «парами». Мы проработали в двух классах, когда Лёша сказал: «Ты понял стиль? Теперь давай – ты к доске, я помощник». Так и продолжалось некоторое время – Леша начинал, я ассистировал, потом наоборот. При этом, когда он замечал, что что-то идет не так или что можно улучшить изложение, то спокойно подходил к доске и говорил, что можно еще и вот так посмотреть на данный вопрос. Или: «А вот еще одно решение этой задачи. Посмотрим на нее иначе…» После чего следовало какое-нибудь красивое решение, связанное, например, с иной интерпретацией вопроса. Любой математик знает, какие «изюминки» часто возникают таким вот образом, и как это важно в воспитании вкуса, развитии воображения. Иногда возникала дискуссия, в которую вступали ученики – активность, которая порадует любого педагога. Где-то ещё через пару месяцев Леша сказал, что ему надоело работать вдвоём, что дальше мы делим класс пополам, причем он в каждом классе берет вторую половину (по фамилиям в алфавитном порядке), так как она талантливее той, в которой фамилии начинаются с первых букв алфавита. Конечно, это была шутка, но с этого времени мы стали вести занятия с половинками класса, и я до сих пор уверен, что для полноценных занятий группа не должна быть более 15 человек. А лучше всего – человек десять. К сожалению, это не прижилось по одной простой причине – классов стало больше, аудиторий стало не хватать.
Следующей идеей А.Н. Колмогорова была идея преемственности и ротации. Идея преемственности состояла в том, чтобы бóльшая часть преподавателей состояла из выпускников интерната. Конечно, на первых порах такое было просто невозможно, но затем это более или менее выполнялось. Нужно сказать, что благодаря преемственности через некоторое время сложились какие-то стандарты преподавания и появились первые дидактические материалы. Но сначала мы наблюдали полную свободу творчества, которой как всегда сопутствовали успехи и неудачи. Совершенно замечательный математик и педагог Саша Земляков готовился к занятиям, особенно к лекциям, продумывая их можно сказать поминутно — даже шутки, которые произносились на лекции никогда не были экспромтом. При этом ничто не могло заставить его отступить от продуманного плана. Саша был выпускником интерната, круглым отличником и медалистом. Начал преподавать в интернате, будучи студентом первого курса. С его смерти я начал свое повествование, о нем я постараюсь написать подробнее дальше. К сожалению, он слишком рано ушел из жизни, оставив после себя кучу рукописного наследия, часть из которого сейчас потихоньку издается. Во многом благодаря его ученикам. Но как бы было здорово привести в порядок еще и незавершенные его работы и заметки. Сколько полезного получила бы педагогика. Некому!
Другую крайность представлял собой Женя Гайдуков. Он был талантливый математик, неплохой скрипач и довольно эрудированный человек. Как человек искусства Женя любил импровизации. Он редко когда готовился к занятиям. Тем, кто не учился на мехмате, это удивительно, даже может вызвать у таких людей негодование. Могу только сказать, что почти никто на мехмате не готовится тщательно к занятиям (кроме, быть может, лекций). Рядовой школьный преподаватель, конечно, вряд ли смог бы так вести занятия, но для выпускника мехмата с глубокой подготовкой и широкой эрудицией это не составляло особого труда. Женя Гайдуков был настоящий импровизатор. Он как-то сказал мне, что, сколько бы ни продумывал тему или план занятия, зайдя в класс, сразу же видел по глазам, что это сегодня пойдет, а это – нет. Другими словами, он работал как хороший артист на сцене. И у него почти всегда получалось неплохо, благодаря его высокой квалификации и таланту. Он терпеть не мог занудства на занятиях, справедливо полагая, что оно идет от отсутствия либо фантазии, либо достаточного кругозора. От него пошло: «Занудство высокой степени называется нудизмом». Легендой стали проверки контрольных работ по «методу Гайдукова». Метод состоял в том, что, собрав контрольные работы, Женя нес их до ближайшего мусорного ящика на улице и туда все выбрасывал. Приходя в школу, выставлял оценки по своему пониманию, кто чего заслужил. Поскольку он хорошо знал учеников, то протесты это вызывало редко. Главным образом тогда, когда он выставлял оценку ученику, отсутствовавшему на контрольной.
Представляю ужас, который охватывает работника просвещения, читающего эти строки. В качестве оправдания, скажу только, что такой способ проверки применялся крайне редко, когда возникала ситуация цейтнота. Но я думаю, что настоящая проверка дала бы те же результаты. И на то у меня есть основания. Андрей Егоров – замечательный педагог и человек, легенда интерната, проработавший в нем чуть ли не столько лет, сколько тот существует – так вот он показал мне эксперимент, который я проводил много раз и всегда практически со стопроцентным успехом. Именно, заходя в незнакомую аудиторию, где тебе и твоим коллегам предстоит принимать экзамен, каждый из нас брал листок и, глядя на лица аудитории, расставлял оценки всем экзаменуемым. А поскольку фамилии присутствующих мы еще не знали, то рисовали план аудитории и расставляли оценки по местам, на которых находились экзаменуемые. Листы подписывали и складывали в конверт. После экзамена сверяли результаты. Может показаться удивительным, но результаты практически совпадали с предсказанными, причем независимо от того какой была аудитория – были ли то восьмиклассники, поступающие в интернат, учащиеся интерната или студенты МГУ. Более того, в университете Мариана Нгуаби в Браззавиле (Конго) и в университете Поля Валери в Монпелье (Франция) было ровно то же самое. Я и сейчас, при первой встрече с любым человеком, продолжаю этот эксперимент и, как мне кажется, редко ошибаюсь. Но вернемся к тем годам.
На первых порах и оценки ставились достаточно вольно, по крайней мере, для человека со стороны. Вчерашний отличник получал в соответствии с требованиями мехмата или физфака двойку за двойкой в течение семестра (полугодия), а затем в качестве итоговой получал отлично или хорошо, что уже больше соответствовало требованиям обычной школы. Действительно, почему у школьников должны были ухудшаться оценки, из-за того, что они поступили в элитное заведение, тем более что некоторые из них возвращались домой. Я убежден, что это было правильно. Конечно, со временем проверки и инструкции надзорных органов всё или практически всё привели в соответствие с общими требованиями. Оценки стали среднеарифметическими. Сначала мы проводили их «обоснование» наиболее простым способом, т.е. в конце семестра добавляли задним числом нужное количество пятерок или четверок так, чтобы вывести ученика на нужную оценку. Потом и это стало сложно. Поэтому двойки и тройки стали редко ставить в журналы, чаще в «кондуит», и при этом требовали их исправлять. В общем, школа как-то адаптировалась к давлению снаружи, хотя при этом каждый раз что-то и терялось. Я по-прежнему считаю, что талант может воспитываться только талантом, а инструкции по ведению занятий и оценке знаний пишутся посредственностями для посредственностей.
Что еще запомнилось, связанного с преподаванием в те времена. В первом выпуске работали совсем еще молодые математик В. Арнольд и филолог-лингвист А. Зализняк. В. Арнольд только что защитивший докторскую диссертацию, а А. Зализняк, по моему, был еще аспирантом. Впоследствии оба стали академиками. Кстати, оба получили в 2008 году (когда писались эти строки) Государственные премии РФ. В школе работали такие яркие личности, как Юлий Ким – знаменитый бард, а также драматург и писатель, преподавали: математику — Дима Гордеев – он же довольно известный художник, Женя Радкевич – известный математик и режиссер (а многие его помнят и как актера), рано ушедший из жизни талантливейший математик Володя Алексеев, Сережа Матвеев – он очень быстро стал член-корром РАН, его одноклассник Саша Звонкин – очень известен своими работами по воспитанию в детях младшего возраста математических навыков (а книгу его на эту тему я считаю просто гениальной); литературу — Юрий Подлипчук, написавший фундаментальный труд по «Слову о полку Игореве»; английский язык — Саша Ливергант, сейчас известнейший специалист по литературному переводу и главный редактор журнала «Иностранная литература»; физику – Яков Смородинский, крупный физик-ядерщик и популяризатор науки, и еще два человека, о которых нельзя не сказать: Саша Зильберман и Женя Сурков. Оба они – история Интерната (и не только).

Каждый из тех, кто тогда преподавал, был личностью и заслуживает отдельного рассказа, но вряд ли я знаю всех достаточно хорошо, чтобы это осуществить. Но о некоторых из них, с кем я дружил и много общался, попробую написать дальше.

Литературные и музыкальные вечера

Много лет спустя, кажется, в конце 2003 года, один из моих учеников, депутат Госдумы РФ, а потом и губернатор Псковской губернии, Миша Кузнецов пригласил меня на корпоративный Новый год в один из московских банков, сказав, что меня там ждет сюрприз. Сюрприз был очень приятным – практически все руководство банка, многие сотрудники и гости были выпускниками интерната, а некоторые у меня и учились. Встреча была теплой, но больше всего меня поразило то, что почти никто не вспоминал уроки алгебры, но многие восторженно вспоминали Музыкально-литературные вечера, которые я вел в интернате. Были другие встречи, и там все повторялось. Это было удивительно, поскольку в те времена, когда я их вел, мне казалось, что затея того не стоит, что это напрасная трата сил и энергии. Теперь я понимаю, что всё обстоит совершенно иначе. Многим детям, а особенно из провинции, духовная пища нужна не менее чем профессиональное образование. Конечно, не все испытывают этот голод. Глухому музыка не интересна, как и слепому живопись. Также достаточно много людей «глухи» к поэзии, а иногда и вообще к литературе, даже, несмотря на то, что они прекрасные физики или математики. Мне кажется, что кризис школьного преподавания возник уже давно, когда программы начали расширять за счет включения все большего и большего числа обязательных предметов и увеличения объёмов обязательных знаний. Вместо развития имеющихся у ученика способностей, образование шло по пути универсализации знаний. Хорошо, что не ввели обязательные занятия по балету, а то хромые не смогли бы получить Аттестат зрелости. Вернемся к истории этих вечеров.
Некоторое время «гуманитарную нишу» в интернате заполнял Юлий Ким. Недаром он был в те годы таким же символом интерната, как академик А.Н. Колмогоров. Получая мизерную зарплату, как преподаватель истории и обществоведения (а, кажется, и литературы), он проводил в школе массу времени, ставя спектакли. Трудно себе представить, сколько сил и энергии необходимо иметь, чтобы научить школьников двигаться по сцене, декламировать, петь и танцевать. Юлик был всем – сценаристом, композитором, поэтом, а при этом еще и режиссером-постановщиком, хореографом, хормейстером и, наконец, музыкантом и актером, участвующими в спектакле. И при этом он еще раз в неделю вел литературные вечера «При зеленой лампе».

Тогда только-только в журнале «Москва» был напечатан «журнальный вариант» романа «Мастер и Маргарита» М. Булгакова, потрясший всю интеллигенцию страны, и не только ее – весь мир. Но в отличие от всего мира, в СССР это произведение прочитать было почти невозможно: журналы из библиотек тут же разворовали, а книга не издавалась. По рукам, от знакомого к знакомому ходили небольшое количество журналов. Их давали почитать «на ночь». Я, например, получил первый журнал на одну ночь, после чего передал его дальше. Второй журнал получил также на ночь, но уже через неделю. Потом купил на черном рынке в Театральном проезде оба журнала за сумасшедшие по тем временам деньги – 100 руб., что равнялось моей аспирантской стипендии плюс интернатская зарплата.
Так вот Юлик при зеленой лампе читал по вечерам роман «Мастер и Маргарита». Происходило это в актовом зале в атмосфере полумрака и некоторой торжественности. Он сидел на сцене, горела лампа с зеленым стеклянным абажуром, тишина была неимоверная.
Читал негромко, но очень выразительно – практически в ролях. В зале сидели 50 – 60 человек, получавших огромное удовольствие. Я был один из них, хотя книгу знал от корки до корки. Конечно же, это был праздник.
Обращаю внимание: 50 – 60 человек, а училось в интернате около 400 человек. Грубо говоря, примерно седьмая часть физико-математических вундеркиндов. Это соответствует моим многолетним наблюдениям: от 10 до 15 процентов естественнонаучной интеллигенции испытывают «гуманитарный голод» или, используя музыкальную терминологию, «имеют гуманитарный слух». А в специализированных школах считают, как правило, что раз ты вундеркинд, то все должен изучать по углубленной программе и удивляются, как призер олимпиады по физике может спокойно рифмовать «стул» со «столом». Мы еще поговорим об этом. Но вернемся к вечерам.
Когда Юлику пришлось покинуть интернат (если кто-то не в курсе – было указание «сверху» и его выгнали по политическим мотивам), некоторое время вечера «При зеленой лампе» проводил Дима Гордеев. Спектакли пытались ставить разные люди, в том числе и А. Эфрос. Но все заглохло. Профессиональный режиссер не может отдавать столько сил работе со школьником, сколько отдавал Ю. Ким. Да я и сейчас уверен, что в лице Кима мир мог бы получить высококлассного режиссера-постановщика, хотя, с другой стороны, тогда бы у него было бы меньше времени для сочинения стихов и песен.
Что касается моих вечеров, то их история началась с того, что я, будучи коллекционером пластинок классической музыки и обладателем стереофонического проигрывателя «Невский», приносил его с парочкой пластинок по средам. С утра у меня были занятия, после обеда спецкурс, а после спецкурса мы собирались в том же классе послушать музыку с перерывом на ужин. Собиралось человек 10 – 15. Что мы слушали? Я помню уже плохо. Были 5-я и 9-я симфонии Бетховена, «Царь Эдип», «Петрушка» и «Весна священная» Стравинского, «Порги и Бесс» Гершвина, 14-я и 17-я сонаты Бетховена, произведения Паганини, органная музыка Сезара Франка, немного Онеггера, немного Дебюсси, немного Равеля. Кстати, эпизод с 9-й симфонией Бетховена вошел в фильм. Чтобы меня не снимали операторы, я закрыл лицо рукой. Но разве можно перехитрить хорошего оператора? Он выбрал ракурс, и получился такой Мыслитель, Роден бы просто заплакал, обняв свою скульптуру. В выборе произведений я исходил из того, что другая музыка достаточно много звучит по радио. Андрей Николаевич не одобрял мою любовь к Стравинскому, он несколько раз спрашивал меня, что я нахожу в этой «дёрганой» музыке. В пику мне (как мне тогда казалось) он провел сам несколько музыкальных вечеров. Они, естественно, собирали полный актовый зал школьников. В программе были: Моцарт, Куперен, Шарпантье, Бетховен. Проигрыватель у него был получше, но все равно слабенький для актового зала. Акустика в этом зале была плохая. Видимо это немного раздражало академика, да и времени не хватало. Вечера не стали регулярными.
Тем временем в университете вовсю развернул свою деятельность клуб «Топаз», руководителем которого был Анатолий Тимофеевич Фоменко (сначала студент, потом аспирант, потом профессор, академик). Я был техническим директором этого клуба. Это означало, что я был обладателем радиолы «Эстония» с шикарными по тем временам акустическими колонками. Радиолу эту мы (аспиранты, студенты и один уже выпускник – всего пять человек) купили вскладчину, т.к. университет не хотел нам ничем помогать. Я заплатил чуть-чуть больше и договорился о праве выкупить в течение года оставшиеся доли. На этой радиоле каждый вторник после окончания заседания Московского математического общества мы проводили музыкальные вечера в холле 16-го этажа зоны «Б» МГУ. Часть вечеров проводил академик Павел Сергеевич Александров, поэтому вечера назывались «Александровские вторники». Обставлены они были великолепно. Толя Фоменко рисовал объявления, которые были шедеврами графики. Их вывешивали в главном здании при входе в зону «Б», и никто не мог пройти мимо равнодушно. Иногда мы сами отливали крупные свечи, используя в качестве красителей женскую косметику. Это сейчас все можно купить, а тогда ничего не было, и мы все делали сами. Народу приходило много. Мы начали, может быть, первыми в Москве пропагандировать А.Брукнера, Г. Малера. Тогда у нас про них знали единицы. Профессор Г.Е. Шилов приносил оперы Р. Вагнера, мы однажды целиком прослушали «Кольцо Нибелунгов» в том же режиме, что и на Байретском фестивале, а в другой раз прослушали все симфонии А. Брукнера в течение одного воскресенья. Много можно еще рассказывать про клуб «Топаз» (кстати, изначально это было: «То-» — Толя Фоменко, «-п-» — Пахомов, «-а-» — Александров и «-з» — Звонкин), но аспирантура закончилась, мы выехали из общежития и музыкальные вечера в университете сначала стали происходить реже и реже, а потом и вовсе прекратились. Хотя мы время от времени собирались у кого-нибудь на дому и слушали музыку.
Радиолу я забрал себе и отвез в интернат. Теперь у меня был мощный музыкальный аппарат. Мне разрешили использовать для проведения музыкальных вечеров Кабинет литературы. К тому времени Дима Гордеев уже перестал читать М. Булгакова, и я решил придать новый формат своим вечерам. Я начал читать «Мастера и Маргариту» в первой половине вечера, а во второй – ставил музыку, которая, на мой взгляд, соответствовала прочитанной части, предваряя маленькими рассказами о композиторе и произведении. Поскольку у Булгакова в книге было много всякой дьявольщины, то и музыка подбиралась соответственная – симфонии Брукнера, «Фантастическая симфония» Берлиоза, 1-я симфония Малера с ее великолепной гротескной аллегорией в 3-й части и жутчайшим накалом страстей в 4-й. Если прочитанный кусок заканчивался чем-то веселым, то и музыка была веселая и шутливая. Следует ещё отметить, что к журнальному варианту у меня добавился отпечатанный на машинке список всех выкинутых цензурой частей произведения, которые Толя Фоменко раздобыл у сестры писателя, подарив ей пару своих гравюр и добившись расположения к себе. Вечера шли на ура. В интернате появились меломаны. Интернат приобрел проигрыватель, я заказывал в Лавке композитора на ул. Герцена пластинки, которые выкупались Интернатом. Образовалась небольшая коллекция пластинок в Интернате. Ребята сами приходили и слушали музыку. Любителей было около 40 человек. Был какой-то подъем. Литературная часть менялась: то я читал стихи Вагантов и крутил «Кармину Бурана» Карла Орфа, то стихи А. Вознесенского и музыку С. Прокофьева, то «Улитку на склоне» Стругацких, которую собрал из двух публикаций чисто интуитивно перемежая главы и, как оказалось, попал в точку – через много лет «Улитка» вышла именно в таком виде. В Государственной библиотеке им. Ленина один из членов клуба «Топаз» Володя Кузнецов – выпускник и преподаватель интерната — переснял кучу хороших эквиритмических переводов либретто знаменитых опер, и у нас появилась возможность слушать великие исполнения с пониманием текстов. Я устраивал прослушивание «Волшебной флейты» и «Дона Жуана» Моцарта, «Тангейзера» Вагнера, «Орфея и Эвридику» Глюка и «Дидону и Энея» Перселла. Сам переводил «Жанну д’Арк на костре» Онеггера и «Джезус Крайст – суперстар» Райса и Вебера.
С последним из упомянутых вечеров связана забавная история. Рассказали мне ее двое выпускников Интерната на банкете по поводу его юбилея в 2008 году. Альбом с рок-оперой «Джезус Крайст – суперстар» я попросил у Толи Фоменко, а ему его кто-то привез из-за границы. У нас тогда ходили только магнитофонные копии очень плохого качества, поскольку и сами магнитофоны были некудышными. А тут такое счастье – фирменный диск с текстом. Я сделал ее перевод, не очень точный, но стилистически довольно жесткий с хлесткими фразами, поскольку сам так воспринимал ее музыку. Что-то в таком духе, как следующий кусок. В арии Марии Магдалины, где она убаюкивает Христа, есть такие слова: «Закрывай глаза, пусть мир немножко покрутится без тебя». Или что-то в этом роде, но точно абсолютно спокойная фраза. У меня это звучало примерно так: «Пусть этот мир хоть перевернется – закрывай глаза и спи спокойно». И все примерно в таком духе. Это где-то соответствовало нашим настроениям, перевод понравился Фоменко и он его использовал при проведении Музыкального вечера клуба «Топаз». Позднее Алла Ярхо сделала профессиональный перевод, потом были и другие, например, эквиритмические переводы, но Толя мне как-то сказал, что мой перевод ему понравился больше. Итак, Литературно-музыкальный вечер в Интернате, объявление «Рок-опера JCS». Я боялся, что не хватит мест. Пришло человек 35, может 40. Не намного больше, чем обычно. Я немного рассказал о сюжете, прочел некоторые отрывки из Евангелие, обращая внимание на неоднозначность трактовок, отрывки из «Иуды Искариота» Леонида Андреева и, наконец, свой перевод, снабдив его комментариями по поводу использования некоторых музыкальных приемов в произведении. Вечер прошел очень хорошо. И все бы ничего, но комсорг Интерната Иван Иванович Мельников, нынешний Вице-спикер Госдумы РФ, второе лицо в КПРФ, объявил на то же время собрание комсоргов всех классов в Комитете комсомола Интерната. Пришло человек 5. Где остальные? Пошли слушать рок-оперу про Иисуса Христа! Ну, они получат! Однако, на следующий день, узнав, что это проводил я, он ограничился устным порицанием. Я обо всем этом узнал практически 30 лет спустя. Тогда же примерно я узнал, что среди посетителей моих вечеров ходила легенда, что я нелегально достал и читаю выброшенные цензурой отрывки из «Мастера и Маргариты», и что КГБ меня может посадить, поэтому я сильно рискую. Но я нигде не скрывал того, что я читаю. И директор Иван Трифонович Тропин меня в этом поддерживал. Не думаю, что я рисковал. Да если бы и думал, все равно поступал бы точно так же.
Но жизнь брала своё. Времени становилось всё меньше и меньше. Вечера давались большим трудом: жил я далеко в Подмосковье, выезжал из дома в среду в 6 утра, а возвращался домой последним автобусом или последней электричкой в 01-30. Хорошо, что, преподавая в университете, ты можешь до определенной степени регулировать свое расписание, но всё равно с возрастом становится труднее и труднее жить в таком режиме. Вдобавок ко всему мне начало казаться, что мои труды совершенно напрасны, что вся эта музыка никому не интересна. В общем, энтузиазм пропадал, но прекратить эти вечера я не мог. Последний раз я провел их в сезоне 1987 – 1988 г.г. В 1988 году начал срочно изучать французский, чтобы уехать в Африку. Естественно было не до вечеров. В 1989 году уехал в Конго. И вот каково же было мое удивление, когда после всего этого я узнал, что для моих слушателей Музыкально-литературные вечера остались, как одни из самых ярких впечатлений интернатской жизни. Как жаль, что я тогда этого не чувствовал! Как бы мне это помогало в жизни.
Кстати, пока писал этот кусок, позвонила мне Зоя Савилова. В прошлом моя ученица, а сейчас – преподаватель интерната (теперь СУНЦ МГУ). Когда я сказал ей, что пишу мемуары, она сразу же вспомнила именно эти вечера.
И еще один маленький штрих, не имеющий отношения к интернату, но, на мой взгляд, интересный. Андрей Николаевич очень любил Моцарта, особенно оперу «Дон Жуан». Как-то мы говорили с ним о Моцарте, и я сказал, что царицей опер является, на мой взгляд, «Волшебная флейта». Даже притом, что драматургия там весьма условна, музыкальные решения совершенно великолепны. Андрей Николаевич сказал, что и в музыкальном плане, и в литературном «Дон Жуан» кажется ему интереснее. При этом отметил, что Бетховен так же, как и я, выше ценил «Волшебную флейту», но по другой причине – он считал оперу «Дон Жуан» безнравственной. В ближайшую среду после этого разговора я, естественно, устроил прослушивание «Дона Жуана» в великолепном исполнении с Д. Фишером-Дискау, Бригит Нильсон, П. Шрайером и дирижером Карлом Бёмом и согласился как с Л-В Бетховеном, так и с Андреем Николаевичем. И опять меня не покидало ощущение того, что у великого Моцарта маленький оркестр показывает просто чудеса и, иногда кажется, что играет чуть ли не Вагнеровский оркестр в сотню музыкантов. Такое ощущение, что он хорошо усвоил многие приемы композиторов XIX – XX веков.

Андрей Николаевич Колмогоров

Об Андрее Николаевиче написано очень много, и может показаться, что уже ничего не добавишь. Но это не так. Столь многогранную личность не могут описать даже сотня мемуаристов. Меня с ним связывают близко две истории. Вторая по времени, может быть, менее интересная – редактирование учебника «Алгебра и начала анализа для 9 – 10 классов». А первая – связана с работой Юрия Викторовича Подлипчука «Слово о полку Игореве». Научный перевод и комментарии». В эти времена наше общение было частым и, обычно, происходило в неофициальной обстановке, что и позволяет мне говорить о его характере и человеческих качествах в повседневной жизни.

История с учебниками проста и, если не вдаваться в детали, заключалась в следующем. Как недавно стало известно, Андрей Николаевич, следуя плану своей жизни, составленному чуть ли не в сорок лет, после своего шестидесятилетия ушел практически со всех руководящих постов и занялся реформой образования. В 1963 году по, главным образом, его инициативе, поддержанной еще несколькими академиками (Соболев, Лаврентьев и Кикоин), были открыты 3 физико-математических интерната (Новосибирский, Ленинградский и Московский). В 1964 году он возглавил комиссию АН СССР и АПН СССР по реформе математического образования. В те же годы они с академиком И. Кикоиным открыли журнал «Квант», где возглавили каждый свой отдел. И много другого было сделано в те времена, о чем я собираюсь поговорить дальше.
Андрей Николаевич неоднократно говорил, что если проследить судьбу известных ученых, то обнаружишь, что практически у каждого из них в жизни был человек, встреча с которым решила его судьбу. Чаще всего это был учитель, и чаще всего это влияние происходило через непосредственное общение. Людей с математическими наклонностями не так уж много (по оценкам автора этих заметок – не более 10 процентов). Настоящих талантов – и того меньше. Разбросаны они по всей стране, и шансов у них, особенно в провинции, встретиться с таким учителем, практически нет. Поэтому было бы правильно, если мы хотим развивать науку, отбирать ребят с математическими наклонностями и помещать их в особые условия обучения в специализированном заведении. Отсюда и идея создания специализированных школ-интернатов при крупных научных и университетских центрах.
При этом необходимо:
1. Проводить отбор кандидатов в такие интернаты по всей стране. По крайней мере, с максимально широкой географией.
2. Поскольку дети отрываются от семьи с одной стороны, а с другой стороны темпы обучения и нагрузка в таком интернате существенно отличаются от тех, к которым они привыкли, то необходимо кандидатов собирать в летние школы, где с ними проводить занятия на темы, в которых они все равны, т.е. выходящие за рамки школьной программы, но доступные школьникам. После такой школы проводится окончательный отбор учеников в интернат. При этом меньше шансов, что туда попадет ребенок, не приспособленный жить и работать в коллективе или не выдерживающий необходимый темп обучения. Конечно, жизнь в летней школе сопровождалась спортивными и культурными мероприятиями, была достаточно полной. Поэтому даже не поступившие возвращались домой полными впечатлений от «другой жизни» и, часто, меняли своё отношение к учебе. Я считаю, что и в том случае, когда человек понял, что это «не его», и начинает искать себя в других областях, есть большая польза. Но большинство из тех, кто не поступил в двухгодичный поток, активно готовились к следующему году. Многие из них поступали затем на одногодичный поток.
3. Обучение, как в летней школе, так и в интернате должно быть максимально индивидуализировано (об этом я уже писал выше).
4. На первой стадии рассматривались только школы-интернаты с физико-математическим уклоном. Это было связано с тем, что с одной стороны успехи в этих областях (ядерная физика, полупроводники, квантовая электроника, развитие ЭВМ и успехи в Космосе) позволяли надеяться на поддержку в верхах, без чего это было бы невозможно. С другой стороны математические и физические способности так же, как и музыкальные, обычно проявляются чуть раньше, чем другие, где, как например, в философии (истории, психологии и др.) необходимы жизненный опыт и большая эрудиция. Многие математические задачи при разумной постановке по силам даже маленьким детям. В Ленинградском интернате было еще и биологическое отделение. Андрей Николаевич шутил по его поводу, что на него собирают любителей бабочек и читают им лекции по кибернетике.
5. Преподавать основные дисциплины должны преподаватели, аспиранты и студенты университета.
Этот последний пункт очень важен. Дело в том, что, наблюдая историю любой кафедры, видишь, что она в момент своего зарождения является, как правило, одной из самых передовых. Это, конечно, объясняется молодостью и энтузиазмом коллектива. Потом кафедра стареет и, хотя регалий у нее появляется много, она как-то больше живет по инерции прошлой славой. В какой-то момент она старится настолько, что становится скорее тормозом для науки. На таких кафедрах не любят молодых, энергичных и задорных ученых, предпочитая им хоть и более серых, но более спокойных. Потом старики уходят, а их места занимает эта более серая собратия, и все это длится довольно долго до «переворота», возникающего по разным причинам. Однако, что терпимо для университета, для интерната почти смерть. То, что я писал про музыкальные вечера, относится в полной мере и к преподаванию. Конечно, с возрастом я становился опытнее, но энтузиазм улетучивался. Да и дистанция между мной и школьниками увеличивалась, никому и в голову уже не приходило звать меня по имени. Я уже большую часть нагрузки в процессе обучения перекладывал на моих напарников – студентов и аспирантов, чаще всего моих же бывших учеников. И, конечно, я очень хорошо понимал в это время Андрея Николаевича – работа по воспитанию талантов держится большей частью на энтузиазме. Такие как я уже могли давать только знания, как некую совокупность информации. Они могут читать хорошо лекции, имея большой опыт в своей практике, но не заниматься индивидуальной работой с талантами школьного возраста (это не мешает, впрочем, работать с аспирантами – практически коллегами – что принципиально отличается от работы в школе).
Казалось бы, что может быть легче, чем организовать такой процесс, если государству нужны ученые. Но, увы, любому государству нужны не ученые, а результаты их работы. Поскольку руководители разных уровней не состоят из нобелевских лауреатов, то ученые, как правило, только мешают руководить. Им говоришь, сделай то-то, а они в ответ – это противоречит законам Ньютона. А то и основополагающие учения норовят пересмотреть. И главное, у них всегда какая-то своя точка зрения по каждому вопросу, отличная от общепринятой. Такое терпеть сложно. Поэтому развивалось все не просто. Интернаты эти, хотя и удалось создать, числились по линии спецшкол для детей с отклонениями. Родители должны были платить за учебу (для сравнения: в Индии используется наш опыт, но там все на государственном обеспечении, и какой рывок в науке делает Индия!). Норма питания в физико-математическом интернате была в 4 раза ниже, чем в спортивном интернате. Никто из чиновников не хотел признавать иных подходов к преподаванию, отличных от регламентированных инструкциями, и т.д., и т.п.
Но возвращаюсь к А.Н. Колмогорову. Предполагая, что таких интернатов будет больше, а кроме них в больших городах — университетских центрах будет большое число спецшкол, Андрей Николаевич организовал написание специальных учебников для старших классов по алгебре и началам анализа и по геометрии. Его симпатии были обращены к французской системе преподавания математики – она была гораздо более стройной и логичной, нежели наша традиционная. Отмечу сразу, что во Франции к ней относятся не так однозначно. Противников очень много (дальше мы поговорим, почему). Но для спецшкол учебники, по-моему, подходили очень неплохо. Работа же комиссий по реформе образования шла ни шатко, ни валко. Такая реформа всегда идет тяжело. Сторонников реформы было не так уж много, а противники просто «забалтывали» реформу. Не ставилось никаких экспериментов в некрупных масштабах. Комиссии по разным предметам работали разобщено. Никто даже не задавался простейшим, на мой взгляд, вопросом: «А сколько новых понятий и терминов может освоить средний школьник за неделю, месяц, год?». В программу чуть ли ни каждого предмета входила куча всякой информации, переварить которую было просто не по силам. И вот в этой обстановке Министр просвещения СССР М.А. Прокофьев издал в начале лета 1983 года приказ о переходе на новые учебные программы в школе с сентября 1985 года. С учетом того, что учебники печатались практически полуторамиллионными тиражами, а полиграфическая база тех времен была крайне примитивна, необходимо было сдать их в набор до весны 1984 г. Реально на написание учебников оставалось 6 – 7 месяцев. Тот, кто писал книги, а особенно учебники, причем рассчитанные на невероятно широкую аудиторию, понимает, что в такие сроки практически нереально написать учебник, не говоря уж о том, чтобы его «обкатать». Поэтому были принято решение, подготовить новые учебники по математике на основе этих самых уже чуть-чуть обкатанных учебников для спецшкол.
По алгебре и началам анализа это было проще, поэтому Андрей Николаевич возложил основную «писательскую» работу на Борю Ивлева и Сашу Абрамова – первых выпускников интерната, преподававших в это время в интернате и представлявших примерное состояние современной школы. Редактировать этот учебник он попросил меня.
Не буду рассказывать, как происходил процесс. Скажу только, что учебник все-таки получился. Хоть и не без мелких накладок, но нареканий не вызывал и был впоследствии перепечатан во многих странах. А вот с геометрией все обстояло совершенно иначе. Попытка придать логику и некоторую строгость в изложении, привела к другой концепции изложения. Появилось много новых понятий, некоторые из них довольно абстрактные. Короче говоря, всем учителям математики в СССР необходимо было переучиваться, что при низком уровне их образования было практически невозможно. Не знаю, предполагал ли Андрей Николаевич, что встретит такое сильное сопротивление, просто саботаж. Вряд ли. На большом количестве всевозможных обсуждений учителя говорили, что они не читали и не собираются читать (!) этот учебник. В школах чуть ли не каждый учитель излагал геометрию по-своему. И это притом, что уровень большинства из них не дотягивал и до тройки. Дошло до того, что в журнале «Коммунист» появилась статья академика Л.С. Понтрягина, где он обвинял А.Н. Колмогорова во всех бедах преподавания, цитируя при этом Аллу Пугачеву. Статья была больше похожа на донос. Я тогда пошутил, что слепой-то слепой, а ведь узрел у Пугачевой математические способности. Мне кажется, что именно эта организованная травля и добила Андрея Николаевича.
Пару слов об этой фразе из песни Пугачевой: «Кандидат наук – и тот над задачей плачет». Я считаю, что эта фраза была и есть Абсолютно Справедливой. Но говорит она не о сложности школьной математики, а о деградации ученой степени. Нужно было «размыть» элиту интеллигенции – стали штамповать кандидатов, а потом и докторов с интеллектом дворника. Потом стали проводить в Академию Наук людей по партийным спискам. Конечно, «дворники» выживали ученых, но провалов становилось все больше, а наука теряла авторитет. Пока не оказалась убитой.

История со «Словом о полку Игореве»

Началась эта история давно, практически на десять лет раньше, чем описываемые выше события. В 1975 году в г. Алма-Ата вышла книга известного казахского поэта Олжаса Сулейменова «Аз и Я». Название очень многозначное, но еще интересней книга по своему содержанию. Первая её часть была посвящена «Слову о полку Игореве». В ней автор рассказывает историю находки: как Мусин-Пушкин приобрел рукопись, как попытался перевести на современный язык, как рукопись погибла во время пожара и, наконец, как до сих пор очень многие специалисты пытаются перевести это произведение, и как много разных гипотез имеется относительно его происхождения. Действительно, произведение сильно выпадает из ряда дошедших до нас произведений того времени. Среди сухих хроник, жизнеописаний, изложений библейских сюжетов и бытовых произведений, вдруг появляется произведение, в котором художественные образы, гиперболы настолько яркие, что в русской литературе аналогичное не встречается до конца 18-го века. Там чувства имеют цвета, Обида выступает в виде девы, ритм речи напоминает стихотворный и т.д., и т.п. При этом упоминается масса исторических событий, иные из которых просто ставят в тупик историков. Например, появление Готских дев на Днепре. Ну и, кроме того, произведение, несомненно, христианское, если учесть еще и его изложение в Ипатьевской летописи. Я имею в виду покаяние Игоря. Произведение явно не принадлежит к героическому эпосу, оно скорее назидательное, призывающее отказаться от личных амбиций в пользу общего дела.
Одна беда в произведении куча «темных» мест, не поддающихся переводу. У разных авторов от 50 и выше. А некоторые слова вообще в русской речи не встречались, хотя смысл их можно предположить из контекста, или корневой основы, или… Обычно переводчики при этом грешат на переписчиков, мол, те допустили ошибки при переписывании. И на этом основании корректировали текст. Но все равно главные «тёмные места» переводам не поддавались. Олжас Сулейменов посмотрел на это иначе. Известно, что древние тексты писались чаще всего без разделительных пробелов и часто без гласных. Мусину-Пушкину пришлось сделать для перевода собственную разбивку текста и его огласовку. Никто не пересматривал эту разбивку. Сулейменов попробовал переделать разбивку и огласовку «тёмных мест» и обнаружил в этих местах фразы на тюркских языках!!! Причем они хорошо вписывались в текст «Слова…». Ему удалось интерпретировать большую часть «тёмных мест». Из этого он сделал вывод, развитый во второй части книги, о том, что Древняя Русь и Степь представляли собой конгломерат с переплетенными судьбами и культурами.
Произведение произвело на меня сильное впечатление, и поскольку я не был специалистом в этой области, то оно завоевало полностью мое воображение. Я скупил 10 последних экземпляров в «Книжном мире» (и правильно сделал – вскоре их изъяли из продажи) и раздавал своим знакомым, если считал их обладателями интеллекта и любителями истории (сам я тогда увлекался Римской историей). И вот на Дне рождения Андрея Егорова в том же году я рассказал эту историю присутствующим, среди которых был и Юрий Викторович Подлипчук, преподававший когда-то в интернате литературу и русский язык.
Работал он в интернате, не имея московской прописки и денег на квартиру. Кроме преподавания он ставил литературные спектакли, обнаруживая недюжинные режиссерские способности, проводил литературные вечера, приходил ко мне на музыкально-литературные вечера. По-моему мы что-то делали и вместе, «Царя Эдипа» и еще что-то, сейчас уже не помню что. Бесперспективность жизни в Москве (в смысле жилья), вынудила его уехать в родной Хабаровск. Там он преподавал в педагогическом институте, вел различные литературные кружки, ставил любительские спектакли (один из них был «Реквием» А.Ахматовой – получивший восторженные отзывы Андеграунда, другой – по «Слову о полку Игореве» — где-то в духе античных спектаклей и т.п.). Студенты высоко ценили его, многие отзывы и воспоминания о нем можно найти в Интернете. В Москву он прилетал часто, тогда это не стоило дорого, и преподаватель института мог себе это позволить. На Дне рождения мы и собрались во время одного такого очередного его прилета. Книга Сулейменова его очень заинтересовала, и я подарил ему чуть ли не последний остававшийся у меня экземпляр.
Чтобы была понятнее атмосфера того времени, сделаю маленькое отступление. В то время мы сильно увлеклись критикой Николая Морозова древней хронологии. Сначала профессор М.М. Постников прочел на мехмате лекцию на эту тему, а затем всё долго разбиралось на домашнем семинаре под руководством А.Т. Фоменко. Конечно, весь клуб «Топаз», к этому моменту существенно разросшийся, участвовал в работе этого семинара. Семинар проходил на разных квартирах, но чаще всего у Степы Пачикова. Большая часть из еще живых участников этого семинара живет за границей, в основном в США. А тогда это были студенты, аспиранты и молодые преподаватели МГУ.
Иногда Андрей Николаевич спрашивал меня, чаще с иронией, о «последних открытиях», сделанных на семинаре. Помню, однажды он рассказал мне историю о том, как он не пропустил статью Н. Морозова в «Доклады АН СССР». Почетный академик Н. Морозов написал статью о том, что Земля под действием давления солнечных лучей хоть и немного, но постепенно удаляется с круговой орбиты вокруг Солнца. На замечание Андрея Николаевича о том, что эта сила так же зависит от расстояния, как и гравитационная, а значит, их сумма определяет движение по эллиптической орбите, если выражаться более точно, Морозов ответил, что это силы разной природы, и потому не складываются. Когда Андрей Николаевич отверг статью, Морозов ходил жаловаться по разным инстанциям – от О.Ю. Шмидта до ЦК Компартии. Отто Юльевич много раз говорил Колмогорову: «Да не связывайтесь вы с ним. Напечатайте, ничего из-за этого не случится!». Но Андрей Николаевич так и не пропустил статью. Надо сказать, что по научным вопросам он всегда проявлял принципиальность. Впрочем, если говорить про наши увлечения, то надо сказать, что иногда он слушал мои рассказы и с явным вниманием.
Так вот, прошел год с того Дня рождения. Я уже забыл про наш разговор, как вдруг появляется Юрий Викторович с огромной рукописью и словами: «Ты меня в это втянул, так вот теперь думай сам, что делать!». Первое, что я сделал – это прочел рукопись. И был потрясен. Он сделал то, что нужно было давно сделать, но никто не сделал. Взяв за основу, по-видимому, наименее всего подвергшийся редактированию текст копии, сделанной с оригинала для Екатерины II, он соединил весь текст обратно и начал новую разбивку. Причем делал это по всем правилам, ища аналоги слов и их употребления в других древних текстах, не допуская явных исторических или биологических нелепостей (таких как, например, «бусые врани» — серые вороны — они идут из перевода в перевод, хотя водятся в Канаде и т.п.). В кратких заметках бессмысленно пытаться изложить методологию и все результаты, полученные в большой и серьёзной работе. Но сразу бросалась в глаза научность и фундаментальность подхода. Темных мест практически не стало. Корректировок практически не приходилось делать.
Что можно было сделать в такой ситуации? Я рассказал историю Андрею Николаевичу. Он был в курсе проблематики, поскольку сам занимался в свое время филологическими проблемами и продолжал это свое увлечение, но уже скорее пассивно. Поскольку незадолго до этого вышло несколько статей, в которых авторы утверждали, что «Слово…» было написано заграницей, он также поинтересовался, не доказывается ли там иностранное происхождение «Слова…». Я вкратце объяснил содержание работы, по-видимому, достаточно убедительно, потому что академик предложил мне, чтобы я дал ему рукопись на несколько дней. Через, кажется, неделю, он привез рукопись в интернат. Его реакция на прочитанное была очень положительной, но, при этом Андрей Николаевич заметил, что он не самый крупный специалист в этой области, а посему необходимо получить заключение от кого-нибудь из авторитетных ученых-филологов. Он сказал, что есть такой ученый – Михаил Леонович Гаспаров, с которым он когда-то написал несколько работ и которому он полностью доверяет. Так вот, очень хотелось бы, чтобы Михаил Леонович прочел работу и написал своё заключение. Андрей Николаевич снабдил рукопись запиской примерно такого содержания: «Уважаемый Михаил Леонович! Мои молодые коллеги-математики подготовили работу, которая мне показалась представляющей интерес для исследователей литературы средних веков. Я хотел бы, чтобы Вы, как один из самых авторитетных специалистов в этой области, выразили свое мнение относительно новизны и ценности этой работы. С уважением, А. Н. Колмогоров».
Это была большая победа. Андрей Николаевич всегда был очень требователен к научным работам и то, что он ее поддержал, означало, что работа эта действительно стоящая. Юрий Викторович, окрыленный этой поддержкой, тут же позвонил Гаспарову, и тут же получил предложение встретиться. При встрече ситуация повторилась. Михаил Леонович быстро оценил работу, но поскольку он большей частью занимался западной средневековой литературой, то предложил, чтобы работу прочли такие специалисты по древнерусской литературе, как В.П. Григорьев и Т.А. Сумникова. Вскоре Юрий Викторович получил от них всех положительные отзывы с рекомендацией издать в издательстве «Наука». Затем прошло несколько обсуждений в научно-исследовательских институтах (истории, русского языка). Добавились положительные рецензии от историка академика Б.А. Рыбакова и целого ряда других ученых. Все это время происходили дискуссии и обсуждения работы, многие замечания были приняты. Активно участвовали в этой работе и мы с Женей Сурковым – физиком-теоретиком из Курчатовского института и одновременно преподавателем интерната — хотя наши заслуги были скромнее. В конце концов, со всеми нужными бумагами книга легла в издательстве «Наука» в ожидании её включения в план изданий на ближайший год. Андрей Николаевич регулярно интересовался тем, как идут дела и, как мне показалось, был очень доволен, когда книгу приняли в издательство. А Михаил Леонович (впоследствии также избранный в действительные члены АН СССР) даже как-то несколько ехидно заметил, что Подлипчук вошел в науку с черного входа.
Приближался юбилейный год – год «Слова о полку Игореве» и книга выходила очень кстати. Возглавлял юбилейный комитет академик Дмитрий Сергеевич Лихачев. Он был известным ученым, отсидевшим в свое время на Соловках, много выступавшим по вопросам охраны памятников культуры. В определенных кругах его величали «Совестью нации», хотя в отличие от академика А.Д. Сахарова, заслужившего такой же титул посмертно, Дмитрий Сергеевич никогда не шел на конфликт с властью, а скорее был ее любимцем, которому разрешалось кое-что делать и из того, что запрещено делать другим. Он создал в Ленинграде свою школу, в которой кроме него работали его ученики, среди которых наиболее известными в то время были члены-корреспонденты Академии Наук СССР Л.А. Дмитриев и О.В. Творогов. «Словом…» Дмитрий Сергеевич занимался давно. В 1950 году в «Литературных памятниках» он дал свой перевод на современный русский язык «Слова…», где попытался трактовать ряд «тёмных» мест, но при переводе сделал почти рекордное количество исправлений текста. Затем вышло много работ на эту тему, которые были обобщены в книге «Слово о полку Игореве» и культура его времени», изданной в 1978 году. Эта юбилейная работа практически перечеркивалась работой Подлипчука. Академик был не из тех людей, которые позволяют перечеркнуть свои достижения, даже если они оказались ложными. В отличие от А.Н. Колмогорова, который покинул почти все административные посты, чтобы не тормозить науку, Д.С. Лихачев к этому времени занимал не менее десятка всяких постов и увеличивал количество своих званий и других регалий.
Короче говоря, в один прекрасный день в коридоре издательства «Наука» в Москве появился академик Лихачев. Он случайно зашел в одну комнату, где случайно обнаружил на одном из столов рукопись Подлипчука, и со словами: «Так это же по моей части. Надо почитать» — взял со стола рукопись и унес её с собой. Больше её никто не видал. Через некоторое время начала происходить чертовщина, хотя в отличие от Булгаковской, она имела рациональное объяснение. Так одна из рецензенток, хорошая ученая, но слабый человек, попросила вернуть её рецензию со словами: «Книга всё равно теперь не выйдет, а мне работы лишаться не хочется». Отменились пара обсуждений на различных семинарах. Когда я рассказывал это Колмогорову, Андрей Николаевич в свойственной ему манере замыкался. Не знаю, о чем он в эти моменты думал, но мне казалось, что он иногда жалел о своем решении оставить административную деятельность. А один раз, когда я рассказал ему, что Ф.П. Филин собрал Ученый совет своего института и предложил отозвать заключение Совета с рекомендацией к опубликованию в издательстве «Наука» (им же подписанное), Андрей Николаевич рассказал следующую историю. Однажды, когда Ф.П. Филин выдвигался в члены-корреспонденты АН СССР, А.Н. Колмогоров пришел на заседание в их отделение и выступил там с категорическим отводом. Филин провалился на выборах, в центральных газетах появились заметки о том, что вот де некоторые академики (без указания фамилии) позволяют себе ходить не в свои отделения и вносить смуту в их деятельность. «Но я этим могу только гордиться»- закончил академик.
Академик Б.А. Рыбаков, хорошо ориентировавшийся в этой жизни, посоветовал Юрию Викторовичу съездить в Ленинград и встретиться там с Лихачёвым. Сказав при этом примерно следующее: «Ну, книжку эти вам издать не дадут, но может быть предложат что-нибудь достойное взамен». Так все и оказалось. Со слов Подлипчука, Дмитрий Сергеевич скрылся на даче, поручив беседу своему ученику О. Творогову. Последний объяснил Юрию Викторовичу, что «Слово…» — главный объект исследования всей жизни академика Лихачева, и он не собирается ни от чего отказываться. Если Юрий Викторович откажется от публикации своего произведения, то он может ему гарантировать через год защиту докторской диссертации по материалам, имеющимся в распоряжении учеников академика. В процессе беседы в комнату заходил Л. Дмитриев, взглянуть на это провинциальное чудо.
Андрей Николаевич не стал комментировать этот рассказ и, мне кажется, в очередной раз пожалел, что бросил административную работу. Мы же, наоборот, все как один советовали Подлипчуку согласиться на докторскую, тем более что у него не было и кандидатской степени. Всем было интересно, как будут обходиться с этим фактом, т.е. принципиально это было возможно, но при этом нужно было как следует «отпиарить» работу, выражаясь нынешним языком. Ему говорили, что как только он получит известность и регалии, он сможет выдать «на-гора» свой труд. Но Юра считал такой подход к делу безнравственным и бесчестным, а отказаться от своих убеждений не мог.
Он уехал к себе в Хабаровск, пару мелких кусочков своей работы опубликовал в каком-то местном журнале и Вестнике педагогического института, т.е. там, где это никто не замечает. А материалы оставшиеся в Ленинграде потихоньку «разворовывали», т.е. они печатались с небольшой переработкой, если это не противоречило концепции Д.С. Лихачева. А потом и сам Дмитрий Сергеевич использовал часть их в своем обобщающем труде «Слово о полку Игореве» и культура его времени. Работы последних лет», вышедшем в 1998 году. Юрий Викторович умер, когда я жил в Африке. У меня не было никакой связи с моими друзьями в России (в Конго, где я тогда находился, шла война и связь не работала), поэтому я даже не знал, когда это произошло. В 2004 году в информации о выходящих книгах я обнаружил работу Ю.В. Подлипчука «Слово о полку Игореве». Научный перевод и комментарии», издательство «Наука», М., 2004 (тираж 2000 экз.). Издание ее инициировал и оплатил сын, Виктор Юрьевич Подлипчук – выпускник нашего интерната, успешный физик, кандидат физико-математических наук, а теперь, как это часто случается у нас с хорошими физиками, менеджер верхнего звена в одной из самых крупных аудиторских компаний мира. Издательство «Наука» полгода тянуло с публикацией, но когда М.Л. Гаспаров и В.П. Григорьев подтвердили свои отзывы, дело сдвинулось. Книга издана хорошего качества и полиграфии. Правда, историю создания труда, написанную Юриным сыном, выкинули из-за упоминания Пушкинского дома. Не прошло и тридцати лет…

Юрий Викторович Подлипчук глазами учеников и критиков

Я достаточно подробно описал историю с переводом «Слова…», но когда я ее перечитываю, ощущаю какое-то чувство незавершенности. Мне кажется, что образ Подлипчука остался в стороне изложения, и я решил добавить сюда несколько мазков чужой кисти. Материала было немало. Есть очень хорошее эссе Сергея Яковлева «Волшебный круг», опубликованное в журнале «Нева» № 8 за 2006 год. Сергей – в прошлом выпускник Интерната, а теперь писатель. Это большое и цельное произведение, его легко найти в Интернете. Я собрал небольшую подборку того, что менее известно, но по разным причинам мне показалось интересным,.

Вот что пишет о нем его студентка Шевелева В. С.:

Мне посчастливилось учиться в пединституте у прекрасного актёра ( так сложилась жизнь, что после войны он не вернулся в театр, а стал педагогом, наш театр потерял в его лице уникального трагика) — преподавателя русской литературы Юрия Владимировича Подлипчука.
Вот в таком виде вышла книга Это – Юра в Хабаровске

Его лекции о Ф.М.Достоевском его студенты вспоминают, как незабываемые спектакли- действа, пересказывают его истории и хранят светлую память о нём. А как он исполнял «Мастера и Маргариту»!!!
А его спецкурсы по драматургии были для меня самым ярким событием. Я открыла не только Маленькие трагедии А.С.Пушкина, но и совершенно иной театр- театр страсти и разума (так я называла его лекции). Меня он прозвал оракулом (притом подчеркивал изъяны этого поприща).
В научных кругах его знают по работе над » Словом о полку Игореве» (перевод и толкование тёмных мест)
Не лѣпо ли ны бяшетъ, братіе, начяти старыми словесы трудныхъ повѣстій о пълку Игоревѣ, Игоря Святъславлича?
Перевод Ю. В. Подлипчука Повествование о походе|Игоревом –|Игоря, сына Святославова,|внука Олегова, –|нелепо же нам было, друзья,|начать старыми словами|героических сказаний.|О походе Игоревом,|Игоря Святославича.
Ещё до встречи с его талантом я видела прекрасных педагогов-словесников , умеющих НАПОЛНЯТЬ ТЕКСТ ЖИЗНЬЮ, ИМПРОВИЗИРОВАТЬ и ЛИЦЕДЕЙСТВОВАТЬ( те, кто учился у Нины Наумовны Школьник, разделяют моё мнение) , но после встречи с ним я стала собирать копилку актёрских приёмов в работе педагога.

Вот его студент Александр САВЧЕНКО (07.12.2006, Тихоокеанская звезда):
Восемьдесят лет назад Юрий Викторович Подлипчук родился в Хабаровске. Тринадцать лет назад его не стало. Я люблю перечитывать его лекции по литературе второй половины XIX века.
Открываю наугад и читаю. И даже, мне кажется, слышу его скрипучий голос, вижу перед собой фигуру в стареньком костюмчике, обсыпанном табаком (курил Юрий Викторович дешевые папиросы), пепельные спадающие до плеч волосы. Внешне Подлипчук напоминал нахохленную птицу с ястребиным взглядом из-под очков. А когда он усаживался перед студентами прямо на скамью, изогнувшись, то сходство с Гоголем было поразительное!
Вдруг открылась страница с таким текстом:
«У меня свой Достоевский. «Моим» его делает острое чувство бездны. У Пушкина и Толстого — твердь, с отдельными провалами. У Тютчева — пропасть и вера в спасение. У Достоевского — кружение в бездне, парение, которое само по себе становится опорой».
Или еще:
«Достоевский — истерика. Но есть такие надломы и узлы, когда высказаться можно только так. Он — единственный, кто вполне постиг предельную искренность и нашел способ открыться в слове человеку.
Я понимаю людей, которые не могут выдержать этого напряжения, их приводят в ужас темные двойники. Они есть, и каждый вынимает черта из собственной души. Взгляните на сегодняшний день сквозь Достоевского…»
Это — Юрий Викторович Подлипчук.
Становится неловко, когда в интеллигентной вроде бы среде вдруг услышишь: «Подлипчук? Не читал. А что он написал?». Будь моя воля, я бы каждый урок литературы в школе начинал с его «разборов классики». Иначе нынешнее «младое племя» будет думать, что русский язык — это то, что они слышат сегодня на улице или с экрана телевизора, что это — не Божий дар, а что-то вроде набора инструментов, гаечных ключей, с помощью которых можно «общнуться», «тусануться» или «оторваться».
Где-то в 70-х годах прошлого века никому не известный преподаватель литературы Ю.В. Подлипчук в знаменитой физико-математической школе академика А.П. Колмогорова при МГУ познакомился с известным литературоведом М.М. Бахтиным. И произошел у него любопытный разговор с ним.
— Романы Достоевского — никакая не трагедия идей, не карнавал. Это — кабак.
Бахтин, исследующий тексты Достоевского как карнавальные изумленно воскликнул:
— А вы сами откуда это знаете?!
— Я — артист, а Достоевский — сцена для юродивых.
Эту историю Юрий Викторович рассказывал мне однажды у себя дома, где из-за болезни принимал зачет спецкурса о Достоевском.
Это сегодня известно, что нашелся в Хабаровске человек, который перевел «Слово о полку Игореве», сделал к нему собственный научный комментарий, вступил в полемику с самим Лихачевым, был незаурядным толкователем Гоголя, Достоевского, Чехова. А в годы перестройки фигура институтского «препода» (до конца своей жизни Юрий Викторович ходил без каких-либо степеней и умер, так и не увидев напечатанным свой главный труд) у многих докторов наук от литературы вызывала немой вопрос: «Откуда взялся?»
В биографии его много белых пятен (личное дело Юрий Викторович забрал из вуза со словами: «Чтобы духа моего не было!»): сын репрессированных родителей, окончил актерское отделение театрального училища, работал во многих театрах страны в разных амплуа, диктором на радио, учителем в школе. Что интересно, филфак Хабаровского пединститута он закончил заочно, сдав старослявянский язык на тройку. Но зато копался в древнерусских текстах так, что вышедшая спустя годы (благодаря стараниям его сына) в Российской Академии наук монография о «Слове…» стала посмертным ему памятником.
«Мы не знаем о себе самых простых вещей, — писал он в рукописи. — Русская история перевалила уже за тысячу лет. 700 из них падает на древнюю русскую литературу. Интерес к ней велик. Чем объяснить это? Почему нас все больше тянет к древним текстам — летописям и житиям святых?»
Ответ Подлипчук искал, погрузившись на годы в «Слово…».
На одной из страниц студенческих лекций я с удивлением обнаружил сегодня цитату из Подлипчука: «Летописи — всегда страсть, а летописец — священнослужитель, он говорит от имени Бога…»
Запомнился такой случай. В один из моих визитов к нему Юрий Викторович показал мне свое «сокровище». Библиотеку, которую собирал всю жизнь. Ни до, ни после я не видел столько книг. Достоевский, Лесков, Лев Гумилев, Ницше, Солженицын, Кафка, дореволюционный Гоголь без цензурных изъятий.
— Это — алмаз! Драгоценный перл! — любовно поглаживал Юрий Викторович зеленую обложку.
У Подлипчука книги занимали две комнаты, он и спал среди них. Было у него несколько уник, их никому не показывал. До сих пор храню его подарок — томик стихотворений Бунина, который страстный книголюб вручил мне со словами:
— Жидковато, не тот коленкор, интеллигентом пахнет.
Впрочем, когда Юрий Викторович видел, как студенты читают книги или, вернее, приходят «сдавать» его любимого Достоевского, не прочитав ни строчки, то приходил в ярость. «Неуды» сыпались на их головы столь жестоко и обильно, что во дворике дома, в котором жил «упертый» преподаватель, регулярно собиралась толпа с «Братьями Карамазовыми» в руках. Среди них были горемыки, которые ходили к нему по шесть раз, но Подлипчук был неумолим:
— Общение с книгой без памяти о ней, без благодарности сознания о пережитом, без отклика — смерть чтения, — говорил он и… снова назначал пересдачи.
«Преступление и наказание» читают по-разному. Одни больше «про преступление», другие — «про наказание». Большинство пропускает суть: логику насилия. Первый шаг так человечен — «убить ради благодеяния ближним». Но второй, третий превращают борца за справедливость в профессионального убийцу. Перечитайте этот роман и иное. Не поленитесь. Не для школьных штудий сына или дочери, а для себя. Это абсолютно художественно. Ажурная композиция, колоссальной лепки характеры, благородный лаконизм. А какая мощь, мечты об идеале! Какое именно духовное напряжение!
Провинциальный учитель каким-то шестым чувством объяснял нам то, что до сих пор является загадкой для докторов от литературы.
— Достоевский слишком много на себя взвалил — груз, непосильный для отдельного человека. «Слово о полку Игореве» — это сплошной «Идиот». Это — высокий реализм и очерк. Отсюда пошли его великие грешники, — делился с нами своими прозрениями Подлипчук.
У самого Юрия Викторовича как-то не получалось жить по наукообразным цитатам и скучному регламенту занятий, царивших на «факультете не-читающих девиц». Был он шероховат, занозист. Самолюбив. Говорил правду-матку в глаза, мог и матюкнуться, если уж очень допекали. Особенно когда при нем говорилось, что Достоевский чего-то не довыразил, Гоголь чего-то не допонял, Толстой не доучел, Чехов не разглядел. Он был против «селекции» в литературе на «чистых» и «нечистых».
Ему претило то, что знатоки их творчества изобрели прибор наподобие того, что увидел Гулливер в академии в Лагадо. Механические очки для открытия отвлеченных истин — соцреализм. Потому и ушел из института непризнанным бунтарем-разночинцем. На многое замахнулся, но сил уже не было.
По странному закону психологии, на мой взгляд, именно чуткость, надсадность его интеллектуально-душевного порыва породили «больное» внимание Юрия Викторовича к «черным безднам» Достоевского.
Жизнь человека, если ее взять отдельно, до обидного коротка. Природа дала прожить Юрию Викторовичу всего 67 лет. Он любил говорить притчами. Вспоминаю одну: об отце, воспитавшем детей под землей. Им надо было умереть, чтобы выйти на свет…
Главная книга его жизни наконец-то издана. Ее могут прочитать нынешние студенты. Это уже — победа.
Перед своим уходом, уже тяжело больной, он мечтал написать «живой учебник» по литературе. Каким он хотел его видеть? Юрий Викторович страстно мечтал о подлинности великой русской литературы. Он к ней относился прежде всего как к документу. И потому собирал материалы, подтвержденные архивными данными.
Он всегда хотел соединить несоединимое.

А вот кусочек из статьи профессора филфака МГУ Андрея Ранчина. Судя по тексту, он ничего не знал ни о Юре, ни об истории с его трудом. Тем интереснее заметка:

… Если научная репутация А.А. Зализняка предполагала (как, естественно, и оказалось), что его книга окажется ценным исследованием, то недавно изданная книга другого автора, посвященная «Слову…», меня приятно удивила. Фамилия Ю.В. Подлипчука автору этих строк ничего не говорила; между тем, когда издается монография неизвестного в ученом мире сочинителя с претензией дать новый перевод, новые толкования «темных мест», новую композиционную разбивку текста памятника, это всегда настораживает. Сомнения усиливал эпитет «научный»: если в книге предлагается комментарий к «Слову…», то и так ясно, что перевод произведения тоже претендует на научность. Конечно, сомнения могло бы развеять место издания (издательство «Наука»), но, в конце концов, сейчас можно издать что угодно и где угодно — были бы деньги. Определение «научное издание» не убеждало, наоборот: если книга вышла в издательстве «Наука», то убеждать в ее профессиональном статусе следует лишь в случае, когда оный отсутствует или проблематичен. А набранное петитом под данными о тираже слово «Заказное» казалось, все ставило на свои места.
К счастью, я ошибся. Действительно, «Слово о полку Игореве» — единственный древнерусский (древнерусский?) памятник, манящий дилетантов, как сахар мух и как дамы кавалеров из «Мертвых душ». С маниакальной страстью что-нибудь написать о «Слове…», обуревающей инженеров, литераторствующих дам, физиков и лириков, сопоставимо разве всенародное влечение к Пушкину, сочинения и биография которого оказались густо засижены доморощенной «народной» пушкинистикой. Но книга Ю.В. Подлипчука не из этого ряда.
Прежде всего, автор книги, в общем, очень хорошо ориентируется в исследованиях «Слова о полку Игореве». Правда, как мне представляется, из важных для изучения структуры произведения работ он не ссылается на книги М.Л. Гаспарова и Т.М. Николаевой. Можно сделать и ряд замечаний частного характера, вызванных пропуском Ю.В. Подлипчуком существенных для его толкований исследований. Например, доказывая, что прилагательное «Троянь / Трояня / Трояни» — это производное от названия города Тмуторокань, он пропускает работу Р. Пиккио «Мотив Трои в «Слове о полку Игореве»». Я отнюдь не убежден, как известный итальянский славист, что «Трояни» это «троянские», но разобрать аргументы Р. Пиккио все-таки следовало бы.
Хорошо знаком автор новой книги о «Слове…» с древнерусской грамматикой и палеографией и с историей.
Подход Ю.В. Подлипчука одновременно прост и оригинален. «Так как текст в рукописи был дан при начертании слитно, то первым издателям пришлось быть пионерами и в разбивке текста «Слова» не только на слова, но и на синтаксические структуры. Первые переводы наглядно показывают, как многого не понимали первоначально в СПИ из-за ограниченных знаний истории русского языка и древней русской истории. Многое позднее было уточнено и в переводах, и в комментариях. Но разбивка А.И. Мусина-Пушкина сохранилась в основе и по сей день. Сличение многочисленных переводов приводит к любопытному заключению: исследователи с большей решительностью исправляли древний текст, дошедший в копиях, чем разбивку на слова и синтаксические структуры Мусина-Пушкина и соредакторов» (стр. 40).
Ю.В. Подлипчук остроумно предлагает изменить во многих случаях деление текста «Слова…» на предложения, что позволяет избежать громоздких и радикальных конъектур, обычно принимаемых медиевистами. Отдельные конъектуры самого Ю.В. Подлипчука, предполагающие не только изменение границ предложений, но и буквенные замены, спорны. К примеру, полагая, что «Троянь» — это ошибочное написание вместо исконного «Трокань» («Тмутороканский»), автор не учитывает, что такая ошибка (палеографически возможная) оказывается повторяющейся несколько раз, что резко снижает убедительность конъектур. Грешит Ю.В. Подлипчук и использованием словаря В.И. Даля как источника параллелей к лексике «Слова…» (см., например, прочтение «шереширы» как «живыми шерешиширы» — «живой шугой – лодками» (с. 210Ч212), основанное на данных далевского словаря). Автор книги, думается, излишне склонен к «распечатыванию» метафор «Слова…» — как при введении конъектур, эти метафоры порой разрушающих, так и при переводе.
Сомнительна в принципе возможность прояснения всех «темных мест» «Слова…». Между тем, Ю.В. Подлипчук исходит именно из такой позиции и делает «все тайное явным».
Но все же повторю еще раз: эта книга — действительно в целом серьезное исследование «Слова…», которое медиевистам не нужно игнорировать.
Мои комментарии к заметке: Конечно же, Юра не мог изучить работы Гаспарова, Николаевой и Пиккио, поскольку они написаны много позже его работы. Не знаю, как Пиккио, но Гаспаров и Николаева с его работой были знакомы. Насчет троекратного повторения. Здесь как посмотреть: если переписчик однажды увидал Троянь, то наверняка и в следующем месте почтет это слово также. Мне понравилось, что, не зная автора, но заведомо зная, что он не из бонз, от которых зависит твое положение, профессор Ранчин написал добрую и благожелательную рецензию. Все-таки МГУ! А может быть, и знал, да сделал вид, что не знает, чтобы не дразнить «питерских»… Все-таки МГУ!
Иных уж нет, а те далече

Как Пушкин некогда сказал. Или сначала сказал Саади, а его перевел Томас Мур, которого затем прочел Пушкин и вставил в «Евгения Онегина». Возможно, и Саади кого-нибудь цитировал. Фраза стала крылатой. Да ведь и не придумать лучше для рассказа о друзьях-товарищах. «Знать бы загодя, кого сторониться, а кого – была улыбка Причастием! – эти слова из замечательной песни Александра Галича я произношу уже с пугающей даже меня самого частотой. Потери, потери и опять потери. Увы, в наше время это не только удел долгожителей. Общество разделяется, иллюзии всеобщего равенства уходят в прошлое. То, чем мы жили и чем были сильны, усилиями пропаганды становятся для нового поколения химерами. Я понимаю, что это явление временное, связанное с тем, что новые власти пытаются создать себе идеологический фундамент. Приходится очередной раз убеждаться, что История людей не учит: фальшивая пропаганда создает чудовищ, которые сжирают своих создателей. Так было во все времена, и в мое время тоже. Но, так уж устроен нормальный человек, что плохое он забывает быстрее.
А мои друзья… Мы прожили интересную и совсем не простую жизнь. Трудностей было много, и не всем было дано их выдержать. Многие из моих друзей ушли в мир иной, другие разъехались по всему свету. Начну воспоминания с тех, кого уже нет.
Саша Земляков
История нашего знакомства. Познакомились мы в Интернате в 1967 году. В том году я пришел на работу, а он только что закончил Интернат. Причем кончил с золотой медалью и поступил на Мехмат МГУ. И вот будучи студентом первого курса, Саша начал преподавать в Интернате. Разумеется, никаких разрешений с факультета на совмещение учебы и преподавания у него не было. Но директор школы Раиса Аркадьевна Острая — умнейший человек, прекрасно разбиравшаяся в людях и болевшая за школу, наверное, не меньше, чем за свою семью — закрыла на это глаза. Андрей Николаевич Колмогоров был сторонником преемственности в преподавании, но считал, что на первых двух курсах студент должен заниматься только учебой, а в Интернате ему позволительно только вести какие-нибудь кружки или приходить заниматься с «отстающими». Он был убежден, что Саша этим и занимается, пока однажды не прошел по классам, поприсутствовав на занятиях. Тут, конечно, все и вскрылось, но академик быстро «смягчился», услышав отзывы о Саше от других преподавателей, а затем и побеседовав с ним самим. В общем и целом он относился к Саше хорошо. Но какой-то отеческой любви к нему не испытывал. Я помню, как при мне он с раздражением говорил о том, что Земляков курит какую-то дрянь, и от него на километр разит табаком. Возможно, он знал или чувствовал, что если бы только это…
Итак, первое знакомство. Подробностей я не припомню, но произошло оно примерно так. Я работал в Интернате, кажется, третий год, делал первые «успехи» в преподавании и переполненный гордостью за свое очередное «открытие» радостно делился со Звонкиным и с Матвеевым (оба они уже работали в интернате) своими мыслями относительно того, как нужно преподносить, к сожалению, уже не помню, что, достигая при этом высокую эффективность. Дело происходило в учительской во время большой перемены (время полдника в Интернате). Куривший рядом юноша, отличавшийся от школьников разве что куцей рыжей бороденкой (а, может быть, ее тогда еще и не было), вдруг встрял в разговор, произнеся при этом примерно следующее:
— То, что Вы сказали – полная чушь. Вы полагаете, что единыжды произнеся определение и на паре примеров его продемонстрировав, достигли понимания у школьников. Ерунда, квадратный трехчлен в школе изучают полгода, а то и больше, а задайте какой-нибудь вопрос, сформулированный чуть иначе, чем в учебнике. И все, как будто ничего не учили. Не обольщайтесь тем, что аудитория согласно кивает. Продумывайте нестандартные контрольные вопросы на понимание, постоянно возвращайтесь к теме с разных сторон, вот тогда, может быть, Вас начнут понимать не один-два человека в классе, а все.
— Хорошо, — возразил я – но тема все-таки избитая, что там можно еще придумать?
И он задал несколько вопросов, совершенно для меня неожиданных. Жаль, что не помню. «Кто это такой?» — спросил я у Сережи Матвеева. «О!» — ответил он: «Это — Саша Земляков! Этот могет!» Последние слова были цитатой из анекдота про Вовочку Иванова, популярного персонажа из серий анекдотов про школу. Не стану пересказывать анекдот, но тем, кто его не знает, отмечу, что это был ответ директора школы на жалобу молодой преподавательницы по поводу нечистоплотных угроз в ее сторону от переростка-ученика.
А ведь как был прав Земляков! Через много лет его интернатский ученик, а ныне профессор Мехмата Сережа Гашков напишет увлекательную книгу под названием «Квадратный трехчлен». Так-то вот!
Немного о культурной жизни того периода. Наши интересы пересеклись в музыке. Саша любил джаз, я больше увлекался классикой, но к джазу относился вполне серьёзно. В то кроткое время хрущевской оттепели (и еще коротенький кусочек времени уже по инерции) в стране был какой-то очень сильный интерес к музыке вообще, а в особенности к джазу и авторской песне. Всюду звучали в записи на магнитофон Булат Окуджава, Юрий Визбор, Юлий Ким и, конечно, Александр Галич. Было много концертов отличных советских джазовых музыкантов в столичных кафе и Домах культуры (которые часто назывались «клубами»). Были и редкие турне звезд мирового джаза в СССР. Я хорошо помню концерты Бени Гудмена, Дюка Эллингтона, Дейва Брубека. Приезжали чехи, поляки, немцы. Саша и его друг и одноклассник Володя Дубровский (также, кстати, закончивший Интернат с золотой медалью) были частыми посетителями этих концертов. На почве любви к музыке образовался небольшой круг друзей из преподавателей Колмогоровского Интерната. Нас объединяло еще и то, что мы регулярно встречались на работе, где в перерывах могли общаться и обсуждать интересные темы, последние концерты или новые поступления пластинок. Но главное, вероятно, было даже не в этом (в конце-концов, мы и жили все по-соседству в общежитии), наверное, нас объединял Интернат, то воспитание, которое там давалось, и духовная близость, которая там возникала. Круг активных любителей музыки был не велик. В него входили, кроме меня – самого старшего по возрасту, чуть более молодые мои коллеги: Саша Звонкин, Женя Полецкий и Володя Кузнецов. Мы четверо входили в руководство клуба «Топаз». Следующий по возрасту круг любителей музыки составляли одноклассники Саши Землякова и Володи Дубровского. Какое-то время наблюдался просто всплеск интереса к джазу. Но немногочисленные гастроли зарубежных артистов, как и концерты наших музыкантов, после событий 1968 года стали все чаще и чаще отменяться, а потом и вовсе запрещаться. С ростом преследований и появлением информационного вакуума эта новая культура в полном соответствии с законами развития общества ушла в подполье. На концерты в такой полуконспиративной обстановке ходить стало сложнее. В результате изучение музыкальной литературы для многих перешло в домашнюю форму. Каждый любитель музыки стал в какой-то степени и коллекционером пластинок. Но здесь были свои проблемы.
Это сейчас легко купить, найти в Интернете, переписать у друзей и т.д. почти все, что было записано музыкантами в разные времена. В те времена в Москве пластинки «доставались» на черном рынке, который функционировал рано утром в субботу и в воскресенье в разных местах, передвигаясь на новое место после очередной милицейской облавы. Сейчас смешно, да и непонятно было бы, услышать что-нибудь типа «достал Чарли Паркера у одного барыги под Мостом за 100 рублей». Это означало, что купил на черном рынке, который в тот именно момент собирался на Ленинских горах под Метромостом. Слово «купил», тогда уже почти исчезло из лексикона. Хотя академической музыки это касалось меньше. А уж достав очередную пластинку, ее счастливый обладатель тут же собирал друзей для коллективного прослушивания. Впрочем, иногда и в продажу «выкидывали» неплохие джазовые пластинки, изданные в «братских странах», и уж совсем редко – у нас. В эти моменты работала система взаимного оповещения, т.е. первый кто узнавал что-нибудь, тут же сообщал об этом всем своим знакомым. Тиражи раскупались в считанные минуты. Наша пластинка стоила 1 руб. или 1 руб. 30 коп., в зависимости от того, был ли конверт из мягкой бумаги или картонный, немецкие пластинки стоили 2 руб., а чешские или польские в глянцевом конверте – 3 руб. На черном рынке те же пластинки стоили от 10 до 30 руб., а «фирмá», т.е. западные пластинки, стоили уже от 50 до 200 руб., в зависимости от качества и популярности. Кроме купли-продажи существовала и обменная функция – были как прямой обмен, так и обмен с доплатой. В общем, как ни пытались нас оторвать от мировой музыкальной культуры, ничего не выходило. Жизнь била ключом. Каждая неделя приносила новые открытия и новые имена. И мы изучали джаз на примерах лучших произведений и лучших исполнителей, ибо других из-за границы практически не привозили. А это только подогревало интерес к музыке. Иными словами, отлучение нас от джаза давало обратный эффект. Этот кажущийся культурный парадокс особенно виден на примере художественной литературы. В условиях книжного дефицита каждое значительное произведение ходило из рук в руки и зачитывалось до дыр. А сейчас, когда книгами всё завалено, появился целый слой общества, не читавший ни одной книги после школы или университета. И он ширится. А стать знаменитым писателем или поэтом становится почти невозможно, если ты не отметился в какой-нибудь раздутой прессой акции в эпатажной роли. Или, если тебя преследуют власти, но у тебя есть поддержка за границей. В общем, для признания требуется «отметиться».
Ко второму году аспирантуры моя коллекция пластинок была порядка двух сотен, но это была, в основном, классика. Джазовых дисков было не больше десятка. Володя Кузнецов – как и я, член клуба «Топаз» имел порядка полусотни фирменных дисков. У Саши была пара десятков дисков. Материальное положение в студенческие годы у него было, мягко говоря, не ахти, поэтому это были советские, польские, чехословацкие и немецкие пластинки. Саша хорошо знал исполнителей из стран Восточной Европы, где, кстати, были и классные музыканты, на мой взгляд, до сих пор недооцененные. Их для меня открыли Саша Земляков и Володя Дубровский. Продолжая разговор про коллекцию Землякова, не могу не вспомнить, что были в его коллекции и несколько фирменных дисков, подаренных ему разными людьми. Один из них был исключительной редкостью. Я долго искал его или его оцифрованную запись, но не мог найти– это был Дюк Эллингтон с Бостонским симфоническим оркестром, подзаголовок «It was a wonderful night». Теперь уже нашел – он был выпущен в 24-дисковой коллекции «Столетний Дюк» 23-м CD диском.
Поскольку я был обладателем стереофонического проигрывателя, а потом и вовсе шикарной по тем временам радиолы «Симфония», то мы часто собирались у меня послушать музыку. Саша был мне интересен своими взглядами на джаз. Они были не вычитанные, не услышанные, а именно свои. Это было его свойство, которое он проявлял не только по отношению к джазу, но и во всем остальном. Я «прививал» ему любовь к классике. Он часто спорил, и спор у нас разгорался чуть ли не по каждому произведению. Он говорил, что в музыкальном плане такое-то произведение банально. Я объяснял ему, что это не так. Иногда доходило до взаимных оскорблений. Я обзывал его ослом, который дальше джаза ничего не видит, он отвечал мне, что я вообще не разбираюсь в музыке, а отдаю дань тому, что в нашей среде считается признаком интеллигентности (что, конечно, было неверно, поскольку любителей музыки среди математиков ну ничуть не больше, чем в любой другой среде). Споры были бурные, но потом он через день приходил еще раз переслушивать предмет спора. Он очень чувствовал музыку, причем, чем сложнее и формальнее она была, тем быстрее его завоевывала. Так он быстро полюбил Стравинского. Мы оба с восторгом слушали и «Весну священную», и «Царя Эдипа», и музыку к балетам. Но я не воспринимал позднего Стравинского, а он с удовольствием слушал и «Думбратон Окс», и додекафонические произведения. У меня была книга воспоминаний Стравинского, я ее перечитывал пару раз. Он тоже с интересом прочитал его воспоминания, но запомнил совершенно другие эпизоды, чем я.
В какой-то момент мы увлеклись саксофонистом Чарльзом Паркером. Сначала это была пластинка из коллекции Володи Кузнецова «Bird is Free», потом были пластинки из других коллекций. Что-то странночарующее было в этой музыке, все время уползающее от тебя ее восприятие. Каждый раз ты слышишь все по-новому, все иначе. Меня поражала какая-то нелогичность в музыке и странность даже в названиях произведений, например, «Орнитология». Чуть позже я прочел повесть «Преследователь» Хулио Кортасара, тогда ещё практически не известного у нас писателя, впоследствии ставшего Нобелевским лауреатом. Повесть впервые была напечатана в «Иностранной литературе». Прототипом главного героя и был Чарльз Паркер. Из повести я впервые узнал про роль наркомании и шизофрении в искусстве (про алкоголизм я, как всякий русский, уже, конечно, знал). Это сильно изменило мои взгляды на ряд произведений, но всё равно это малопонятное мне очарование необычности осталось и по сей день. Повесть Кортасара прошла по рукам и вызвала прямо-таки раскол во взглядах в нашем маленьком социуме, вплоть до полного ее неприятия. На Сашу она тоже произвела сильное и отчасти деструктивное впечатление. Он стал чаще «прикладываться». Причем, если мы выпивали (надо сказать, что по нынешним понятиям и не часто, и не много), чтобы растормозиться и потрепаться, то ему для этого не нужна была никакая компания.
А вот по поводу отношения к искусству я так до сих пор не могу понять, почему произведения людей с серьёзными отклонениями в психике увлекают нас больше, чем произведения нормальных людей. Почему что-то трансцендентное нами воспринимается как гениальное? У меня это шло отчасти из-за специфического моего восприятия чужого труда. Я считал так, что если написать данное произведение мне по силам, то оно банально. Видимо здесь меня подводило мое образование, а, отчасти, и завышенная самооценка. Да, я никогда, наверное, не смог бы написать что-то шизофреническое, но ведь понимания логики создания нормального произведения не достаточно, чтобы сделать что-то интересное. Необходимо и образное мышление, и чувство языка, и понимание психологии читателя (исполнителя, слушателя) и т.д., и т.п. и… Или иметь особый талант, когда ты не думаешь ни о чем таком, а оно само идет и идет.
Еще один экскурс в те времена – как мы жили. Образ жизни, который он вёл, был, мягко говоря, скромным. Родители, жившие в маленькой деревне в Калининской (ныне, Тверской) области, ему практически не помогали материально, поскольку сами, как я понимаю, еле сводили концы с концами. Таких было много. И питались плохо, и одеть было нечего. Моя сестра часто вспоминает, как однажды она приехала в Москву ко мне в гости. Сидела, значит, в моей комнате, когда забежал туда незнакомый ей юноша, представился: «Я – Дима Гуревич, бегу в театр. Передай брату, что это я взял его свитер». И, одев свитер, побежал дальше. Мы выживали часто за счет коллективизма. Ну, конечно же, на стипендию, да еще и отличника, прожить было можно. Но герой моего повествования имел немного другие ценности. Например, большинство моих однокурсников к своему внешнему виду относились спокойно (или нетребовательно). Могли приходить на занятия в спортивной куртке (как это часто делал автор этих строк). Саша не мог, он любил одеться поэффектнее, носил красивые галстуки и т.п. Разумеется, по представлениям того времени. Если добавить сюда коллекционирование пластинок, то, я думаю, станет понятно, почему он и ел-то не каждый день и, на мой взгляд, часто был на грани дистрофии. Бывало, что я водил его поесть в Профессорскую столовую. Это ещё один штрих в описании той жизни. Дело в том, что я – в прошлом спортсмен. Во время сборов спортсмены получали талоны на питание на гигантскую сумму – 3 руб. 50 коп. в день. Завтрак и ужин стоили, уж не помню точно, но не больше 60 – 70 коп. Два с лишним рубля оставалось на обед в Профессорской столовой на 2-м этаже Главного здания. Эта столовая была с ограниченным доступом – пропуска в неё получали люди, рангом не ниже доцента. Кроме них там питались по талонам спортсмены и так же, как и во все времена, куча народу из администрации Университета, включая секретарш, выписывавших эти самые пропуска. Два рубля – это была такая гигантская сумма, которую одному человеку не проесть, поэтому я брал с собой обедать кого-нибудь из друзей. Спортсмены, жившие в Москве, питались у себя дома и, как правило, в талонах не нуждались. Талоны можно было «отоварить» в Профессорской столовой, а можно было и продать там же, но за полцены, поскольку это была нелегальная операция. В описываемый период я уже «завязал» с большим спортом, но в бассейн похаживал и играл в водное поло за факультет. Мои друзья из сборной, продолжавшие играть, часто предлагали мне купить талоны питания рублей за два — два пятьдесят, им это было выгодно, а для меня это была возможность вкусно поесть в престижной столовой. Вот так я время от времени в тяжелые для Саши времена водил его «на кормежку». Это я рассказал не к тому, чтобы показать, какой я хороший, а чтобы была понятна атмосфера, в которой он складывался, как ученый и педагог.
Саша, как он мне рассказывал, ещё будучи школьником интерната облюбовал себе место на чердаке (или в подвале, не помню) учебного корпуса, где, вставая намного раньше подъема или, наоборот, после отбоя варил себе крепчайший кофе, курил кубинские сигареты из сигарного табака (Монтекристо и Партагас) и решал задачи по математике. Но иногда, я думаю, пил не только кофе, но и позволял себе принять немного портвейна или другого сладкого вина. Когда он стал студентом, эта привычка только развивалась. Помню как-то, кажется, Олег Мусин принес в учительскую новость о том, что в кафе на Славянском бульваре появились полусладкие грузинские вина «Оджалеши» и «Ахашени», бывшие очень популярными в те времена. Происходило это в день зарплаты. Вечером после занятий мы рванули в кафе. Первый человек, которого я увидал в зале, был Саша Земляков. Он был один, курил свою «атомную» сигарету, а перед ним стояли бутылка вина, выпитая наполовину, и недопитый стеклянный стакан кофе. Закуска отсутствовала полностью. Он был практически трезв, но нам не обрадовался. Тот вечер мы провели неплохо. На следующий день, а мы все жили в общежитии МГУ в зоне «Б», я спросил его, как он оказался в этом кафе, на что получил ответ, что он там часто ужинает после работы в интернате. Предыдущий ужин, как я уже написал, состоял из стакана кофе и бутылки вина.
При всем при этом он много работал. Его научный руководитель Яков Григорьевич Синай, ныне академик РАН, а тогда молодой, но очень известный в мире, доктор физ.-мат. наук, профессор Мехмата, считал его одним из своих лучших учеников. Но интересы Саши всё больше смещались в сторону педагогики. Он читал разные спецкурсы, вёл семинары, потом стал лектором потока. Ко всем лекциям, семинарам и практическим занятиям он готовился фундаментально. Невиданное дело для интерната тех лет – он писал конспекты лекций и занятий. Называл их «тезисами» и раздавал школьникам. Потом их систематизировали, собирали вместе, переплетали – и вот вам практически готовый учебник для спецшкол, а также математиков, желающих ликвидировать пробелы в знаниях по целому ряду вопросов. И всё кратко – на 50 – 100 страницах машинописного текста. Чем больше он читал курсы, тем больше его конспекты углублялись в историю вопроса, в связь с другими областями или проблемами. Любимой его книгой тех времен был двухтомник Феликса Клейна «Элементарная математика с точки зрения высшей». Как и великий Ф. Клейн, Саша постоянно демонстрировал школьником связь проблем в математике, объясняя, что она – есть единый предмет, и зачастую перевод проблемы из, скажем, алгебры в геометрию или наоборот делает решение практически очевидным. То есть важно правильно сформулировать проблему, на естественном для неё языке. Его курсы оказывали существенное влияние на других. На меня – точно. Его ученики подражали ему. Он был авторитетным педагогом среди учителей. Как-то помню, на педсовете разбирали поведение одного ученика. Он был очень неплохим школьником, показывал успехи по математике. Завуч, которая вынесла вопрос на обсуждение, требовала наказать его за нарушения правил поведения: он прятался в подвале по ночам, пил там кофе и курил крепкие сигареты. Я, сделав вид, что проспал вступление, громко спросил, о ком идет речь, о Землякове что ли. Возникла пауза, все вспомнили, что такой и была гордость нашего интерната. Ограничились проведением профилактической беседы.
Еще два штриха к рассказу о том, как жили, и какое место интеллигенция занимала в обществе. Это было уже чуть позже. Пришло распоряжение «сверху» выдавать зарплату не через кассу, как было до этого, а переводить на счета в Сбербанке. Причем каждое учреждение заключало договор с каким-то своим отделением Сбербанка об обслуживании. Карточек и банкоматов тогда не было, большинство зарплат составляли просто мизерные платежи, которые снимались в тот же день, когда они приходили, но, все равно, нужно было заводить счета в указанном отделении Сбербанка. Я, например, подрабатывал в четырех местах и имел, соответственно, четыре сберкнижки (документы, в которых отмечались все транзакции). Десятью годами раньше за такое просто сажали, так как наличие нескольких сберкнижек связывалось в общественном сознании с нетрудовыми доходами. Итак, мы идем открывать счета в ближайшей Сберкассе (операционное отделение Сбербанка) на углу Кременчугской и Минского шоссе. Мы – это Олег Мусин, Олег Селезнев и я. Для открытия счета нужно было внести 5 рублей. Мы с Селезневым наскребли и открыли счета. У Мусина была только трешка, да и на нее он имел какие-то планы. Тогда мы вспомнили, что неснижаемый остаток был равен 50 копейкам. Олег быстро написал два ордера – приходный на 5 рублей и расходный на 4 рубля 50 копеек. Потом он долго объяснял операционистке свою схему: «Я вам даю приходный ордер – вы открываете счет и тут же выдаете мне 4,5 руб. На счету останутся вот эти 50 копеек – и протягивал ей 50 коп. Она долго не понимала, а как же 5 рублей. А когда поняла, радостно заулыбалась, состоялся примерно следующий диалог:
— Ну, че, ученый, небось?
— Да ученый.
— Небось, университет кончил?
— Да кончил.
— А может и диссертацию защитил?
— Да защитил.
— Оно и видно, парень умный, а денег нет! – торжественно заключила она.
Хохот стоял неимоверный. Девушка попала в точку. Последствия той политики также довольно очевидны – из всех троих в России живу только я.
Вторая история связана с Женей Полецким. Он с женой долго скитался, снимая квартиры, то здесь, то там, хотя государство обязалось обеспечить его жильем, но каждый раз, когда жилье распределялось, ему почему-то ничего не доставалось. Ясное дело, нужно было дать взятку, но в Интернате этому не учили, а даже наоборот – объясняли, что это нехорошо. Поскольку Женя исследовал функции многих комплексных переменных, то ему было некогда ходить по инстанциям – комплексных переменных было много, а таких как Женя – мало. В связи с вышесказанным по кабинетам ходила его жена Татьяна. В «предбаннике» одного из кабинетов она чем-то понравилась секретарше, завязался разговор. Но когда та узнала, что муж у Татьяны математик, то реакция была примерно такая: «Нашла за кого замуж выходить!» А ведь не права была секретарша. Сейчас Женя заведует кафедрой Математики в одном из университетов США (в Сиракузах), и есть у него два дома: в Сиракузах и во Флориде, откуда он мне вчера звонил по Скайпу. Ну а автор этих строк вообще ничего не получал от нашего государства – даже путевку в какой-нибудь санаторий. Хотя нет – получал образование и медицинскую помощь, которые по всеобщему заблуждению считались бесплатными.
Русская болезнь. Эти воспоминания не некролог, и я не буду перечислять Сашины научные и педагогические достижения. Одно хочу сказать, он очень много работал. На истощение. И «позволял себе». Причем не крепкие напитки, а вино, как правило, сладкое крепленое. При этом, не закусывая, разве что, выпивая кофе. И происходило это всё чаще и чаще. Были многочисленные попытки повлиять на него, но безрезультатно. Володя Дубровский пытался беседовать с ним, но он только замыкался и выпивал, стараясь не попадаться на глаза. Я пару раз очень резко поговорил с ним на эту тему. Мужик ты или не мужик, неужели не можешь себя взять в руки и в таком духе… В ответ он расплакался. Я, конечно, со всей своей идиотской прямотой: «Ты ведешь себя, как баба. Смотреть противно!» И он действительно заревел, как ревут только девочки, повторяя: «Ничего вы не понимаете! Вам бы на моё место». А я и действительно ничего не понимал.
А потом случилось то, что и должно было случиться. Вечером в комнату ко мне врывается Володя Дубровский: «Пойдем быстрее ко мне. Саше плохо!» В комнате были двое: Саша Звонкин и Саша Земляков. Земляков стоял у окна и, увидев меня, совершенно спокойным голосом произнес: «Идемте вниз, меня вызывают!» Я, естественно: «Кто? Куда? Зачем?» Оказалось, Главный конструктор прислал за ним машину, и он должен срочно ехать, иначе ракета улетит без него. Мы вчетвером пошли вниз, долго гуляли вокруг стадиона, выслушивая странные речи. Все мы, Володя Дубровский, Саша Звонкин и я, столкнулись с таким явлением впервые, и, понимая, что это, скорее всего, белая горячка, всё же сильно боялись, что у него «крыша поехала», как это случается время от времени у студентов МГУ. Потом речи начали приобретать более разумное содержание, он начал приходить в себя. Мы сели на скамейку во дворе зоны «Б», и стали объяснять ему ситуацию. Саша всё понял, но мне навсегда запомнились сказанные им слова о том, что все виденное и пережитое им выглядело настолько натурально, что не понимай он сейчас умом, что на самом деле это больное воображение, он до конца дней считал бы себя участником этих событий. Не без труда удалось убедить его, что надо ложиться в больницу. Продумали, как прикрыть все это, чтобы новость не пошла гулять по университету, вызвали машину скорой помощи и уже поздно ночью отправили его в клинику.
Саша Звонкин – участник тех событий, тогда аспирант МГУ, а сейчас профессор университета г. Бордо, специалист по вероятностным методам в информатике, известный, кроме всего прочего, изданной у нас просто-таки гениальной книгой «Малыши и математика», где он описывает свой многолетний опыт по развитию у детей математических способностей, напомнил мне некоторые подробности описываемых событий, которые я успел позабыть. И я действительно вспомнил, что Саша Земляков в это время готовил серьёзный доклад на научном семинаре, одновременно писал статью в научный журнал и конспект спецкурса, который он читал в интернате. Я несколько раз заходил к нему, он мне рассказывал, что сейчас пишет. При этом очень много курил. Однажды я обратил внимание на нездоровый цвет его лица. Какой-то совершенно серый. Оказалось, что он уже два дня ничего не ел. Я уговорил его, мы сходили в столовую. Он, обычно сметавший всё, не съел и половины. Вернулись, я ему сказал, что всё это может плохо кончиться, и позвал к себе послушать музыку. Он пришел через полчаса с бутылкой портвейна, наполовину выпитой, и начал мне читать «лекцию» о сравнительных качествах выпускаемых в СССР портвейнов. В кавычках, потому что лекция была наполнена иронией. Все знали, что портвейны выпускались самого низкого качества, а основным их преимуществом перед другими напитками было то, что они «сносили башню» за небольшие деньги, будучи дешевыми и не требуя закусок. В общем, нечто в духе Венечки Ерофеева, которого, правда, мы тогда ещё не знали. Я не составил ему компанию, но и не придал большого значения всему тому, что увидал. Сейчас я думаю, а смог бы я тогда предотвратить приступ белой горячки. И чем больше думаю, тем лучше понимаю, что нет. Если он чего-то хотел, то «сбить его с пути» было невозможно. Это ведь тоже свойство многих гениальных людей. А ещё Звонкин напомнил, что приходить в себя Саша начал после того, как я уговорил его поесть.
На следующий день, мы с Володей Дубровским поехали в больницу. Лечащий его доктор сказал, что это редчайший случай, когда алкоголизм уже в серьёзной стадии, но интеллект при этом не затронут. Он же нам объяснил, что на полный успех надеяться не стоит, что сейчас проведут необходимые процедуры, чтобы вывести его из тяжелого состояния, но того, что в дальнейшем срывы не будут повторяться, никто гарантировать не сможет. Что, воздействуя на него в мягких формах, можно добиться больших перерывов между запоями, но они все равно будут случаться. Кстати, выяснилось, что только что на этом месте находился Владимир Высоцкий, был любимцем всех и, выписываясь, дал большой концерт для персонала и пациентов больницы. Потом пришел Саша, он, естественно, был ошеломлен случившимся. Мы обсудили еще раз дела, договорились, держать в тайне случившееся. Саша попросил, чтобы ему принесли пару книжек, ручку и бумагу. Все это доктор разрешил. Я не помню, какая была легенда его исчезновения, кажется, что-то случилось дома, и ему пришлось срочно уехать. Телефона в глухой деревне Калининской области не было, да и адрес никто не знал, всё прошло не замеченным. В больнице он также стал любимцем. Во-первых, из-за его возраста все воспринимали его, как собственного ребенка. Во-вторых, он, конечно же, поражал людей своим интеллектом: редко можно встретить человека с такими широкими познаниями в литературе, живописи, не говоря уж о науке или музыке. Когда он выписался, мы, его друзья, договорились при нем не выпивать, а если уж приходится, следить, чтобы никто его не уговаривал, как это принято у нас («ты меня уважаешь»). Да он и сам избегал мероприятий с выпивкой. Это было нелегко, поскольку его любили и всегда спрашивали, что, как и почему его нет. Позже, когда к нему пришла более широкая известность и появились новые возможности, на свой день рождения он уезжал куда-нибудь на юг, то в Батуми, то в Крым, где он участвовал в работе Крымской Малой Академии Наук (замечательной организацией школьников).
Потом я закончил аспирантуру и уехал из общежития. Общаться мы стали чуть реже, но всё равно не реже двух раз в неделю в Интернате. А, кроме того, поскольку основная работа у меня была на Экономическом факультете – рядом с зоной «Б», я часто заходил после работы к Саше попить кофе, который у него всегда был великолепен, а также поболтать о том, о сем. Он очень долго держался, но пророчества врачей, увы, сбылись, и он сначала понемногу, а потом и больше продолжал выпивать. Надо сказать, я никогда не видал его в состоянии «отключения». Он пил, но при этом с ним можно было разговаривать на серьёзные темы или слушать музыку и обсуждать её. По-видимому, он при этом был в состоянии и писать статьи, и читать книги. Пугала регулярность. И возможность срыва. И срывы эти, насколько я знаю от его учеников из Черноголовки, которые либо учились у меня в МГУ, либо работали со мной, бывали.
Совместный труд. Первые два года работы на Экономическом факультете МГУ на кафедре ММАЭ (Математических Методов Анализа Экономики) я, в основном, преподавал на Подготовительном отделении (его кратко называли Рабфак). Такова была традиция на кафедре: новички отрабатывали на Рабфаке. Нас в тот год пришло трое: Андрей Кочергин, Женя Лукаш и я – все с Мехмата. Нельзя сказать, что работа была скучной, мне так даже было интересно работать одновременно с одной стороны с вундеркиндами из интерната, а с другой – с людьми, пришедшими в Университет после армии или с производства, т.е. теми, кто по каким-либо причинам упустил школьные годы, а теперь решил наверстывать упущенное. Среди них также время от времени обнаруживались таланты (1 – 2 человека из 50-ти), но, в основном, это были люди гуманитарного склада ума, а иногда четко настроенные на партийную карьеру.
В какой-то момент на факультет пришло письмо от С.Г. Тихомирова — директора Подготовительных Курсов Гуманитарных Факультетов МГУ им. Ломоносова М.В. — с просьбой выделить преподавателя для руководства Методическим советом по математике. Декан М.В. Солодков обратился на кафедру ММАЭ, и заведующий кафедрой С.С. Шаталин предложил меня на эту должность (на общественных началах). И я проработал на этой должности около 15 лет вплоть до моего отъезда в Африку в 1989 году, написав более сотни разработок по математике для поступающих на гуманитарные факультеты МГУ. А незадолго перед этим произошла следующая история. Директор курсов, работавший до С.Г. Тихомирова, фамилию которого я точно не помню (кажется, Мигай), поставил предо мной задачу, написать пособие по математике объемом 10 – 15 печатных листов. Конечно, я загорелся. Ведь можно было бы издать наши наработки в интернате. А они настолько отличались от всего того, что было издано массовыми тиражами, и что я читал. Просто небо и земля. Мне всегда казалось, что эти пособия, а ведь они прошли рецензирование прежде чем были изданы большими тиражами, страдали отсутствием логики, в них очень много внимания уделялось частным приемам, разборам типичных ошибок и т. д. Особенно раздражали такие рекомендации, как «найти ОДЗ» и им подобные. ОДЗ – область допустимых значений – попросту говоря, область определения всех функций, входящих в запись задачи (уравнения, неравенства, системы). Эта подзадача иногда была посложней самой исходной задачи. И это при том, что ее нахождение ровным счетом ничего не дает. Во всяком случае, от ошибок не спасает. Но еще хуже другое. Нахождение ОДЗ логически никак не следует из задачи, это какое-то совершенно постороннее действие. Последнее, в свою очередь, означает, что человек, совершающий в обязательном порядке это действие, не может получить ответ на вопрос: «Зачем?» Ведь ответ, заключающийся в том, что все делают, и ты делай, может только повредить развитию логики математического мышления. Я привел один пример, а их куча. При этом придумываются всякие названия неполноценным приемам. Например, «Избавление от иррациональностей в знаменателе». Конечно же, здесь речь не идет о расширениях Галуа и представлении дробей в стандартной форме. Все было бы просто и ясно. Нет, рассматривается куча каких-то частных приемов, которые забивают мозги, но никто не отвечает на вопрос о том, зачем это нужно. Или: «Приведение к виду, удобному для логарифмирования». Давно уже исчезли Таблицы Брадиса, логарифмические линейки, уже появлялись микрокалькуляторы, на очереди были Портативные Компьютеры. Уже мало кто понимает, зачем нужно приводить к такому виду. И т.д. Хуже было другое — при решении задач определения как бы существовали сами по себе, а эти приемы сами по себе. Например, для иррационального уравнения вида предлагалось возвести обе части в квадрат, решить уравнение , а затем, поскольку могут появиться «посторонние» корни, то нужно провести проверку непосредственной подстановкой в исходное уравнение. При этом авторы, по мере возможностей, избегают таких слов, как «следствие» или «эквивалентность», с помощью которых формируется логика рассуждений. А, казалось бы, что может быть проще, чем сослаться на определение:
Корнем квадратным из числа называется такое неотрицательное число , квадрат которого равен .
Это определение удобно записать в виде эквивалентности:
,
понимая при этом, что правая часть и определяет смысл левой, т.е. левое уравнение и правая система – это одно и то же. Значит, для решения левого уравнения нужно решить уравнение в системе, и для корней проверить неравенство. Иногда удобнее и в обратном порядке, т.е. сначала разобраться с неравенством, а затем с уравнением. Логика рассуждений тривиальна.
На вступительных экзаменах для тех, кто решает задачу первым способом , возводя обе части в квадрат (формально, «переходом к следствию»), часто готовят какой-нибудь сюрприз. Например, корни уравнения выражаются через радикалы и достаточно сложно. Непосредственная подстановка их в исходное уравнение потребует непростых преобразований прежде, чем решающий убедится в том, что правая часть равна левой.
А чего стоили определения. Один из «перлов», который выдали преподаватели Мех-мата МГУ, между прочим, мне запомнился на всю жизнь. Речь шла об уравнении. Определение звучало так: «Выражение называется уравнением, если требуется найти его корни, т.е. те значения x, при которых левая часть этого выражения равна правой.» Фактически дано два определения в одном предложении. А что, если вопрос об отыскании корней не ставится? Например, спрашивается, сколько положительных корней. У чего тогда, у выражения? Ведь оно перестает быть уравнением! А чего стоит вопрос, типа такого:
При каких значениях параметра a линейное уравнение не имеет корней?
А ведь до этого в учебнике сказано, что линейным уравнением называется уравнение при . Оно всегда имеет ровно один корень!
Я привел простые примеры, а их было какое-то гигантское количество. Создавалось впечатление, что выработался какой-то особый стиль написания книжек для школьников, в которых авторы боятся, что их обвинят в излишнем формализме, и предпочитают, я бы сказал, «сюсюкать». По геометрии – и того хуже, уже практически забыты приемы дополнительных построений и, в частности, плоских сечений, сильно облегчающие решения задач. Практически исчезли задачи на построение циркулем и линейкой, развивающие воображение.
Все это происходило до написания учебников под общей редакцией А.Н. Колмогорова (один из которых – «Алгебра и начала анализа 9 – 10» – мне привелось редактировать). В этих учебниках по требованию физиков появились производная, интеграл и вектор. Благодаря этому удалось осовременить курс физики. Но описываемые события происходили намного раньше. На занятиях в Интернате все «школьные» темы были хорошо отработаны, а Саша добавил к этому немного разумного формализма, позволявшего аккуратно записывать логику рассуждений. Получились Система (именно с большой буквы). А в геометрии он провел классификацию задач по методам решения. Методика занятий по элементарной математике (да и не только) в Колмогоровском Интернате сложилась во многом под его влиянием. Вот почему я пригласил его в соавторы.
О, что это была за работа! Мы написали про всё. Школьная программа в то время активно сужалась. Уже «убрали» такие темы, как «Комбинаторика», «Комплексные числа», «Метод математической индукции», «Построения с помощью циркуля и линейки», «Обратные тригонометрические функции», «Тригонометрические неравенства», а также много других более мелких тем. При этом увеличивались объемы преподавания общественных дисциплин. Стране нужны были идейные комсомольцы, а не ученые, которых рассматривали как потенциальных диссидентов. Как мы знаем, из идейных комсомольцев выросли руководители бандформирований, воры в особо крупных размерах, государственные преступники и т.п., а вот с наукой стало совсем плохо. И особенно заметно это сейчас, когда одной половиной разработок занимаются шарлатаны, а другой – жулики.
Мы были наивными юношами, и, не смотря на то, что тренд становился все отчетливей и уходил от развития науки, это всё оставили в пособии, как дополнительный материал. Нам казалось, что у пособия есть и другая цель. Оно не только должно помочь абитуриенту поступить, но и помочь ему выйти на тот уровень знаний, который необходим для успешной учебы в МГУ. Работали мы долго, практически год. Много спорили, переписывали (особенно, я) целыми главами. Моя бедная жена всё это печатала и перепечатывала, благо еще раньше удалось купить портативную немецкую печатную машинку Erika (я за ней год стоял в очереди, когда был студентом). У Татьяны был большой опыт по перепечатыванию «Самиздата» и прочей литературы, еще в общежитии. Казалось, мы не обошли ни одной темы. Особенно, мне думается, удались: написанные совместно «Задачи с параметрами», написанная Сашей вся «Геометрия» и мною «Целочисленные задачи», «Задачи на нахождение наибольшего и наименьшего значений», «Задачи на доказательство неравенств». Думаю, что, если бы книжка вышла, то в мире репетиторов она бы произвела сенсацию и, возможно, переворот. Но этого не произошло. Во первых объём был превышен в три раза. Но это было не самое главное. Книжку можно было разбить на части, у Курсов было предостаточно денег, чтобы ее издать. Проблема была в том, что директор Подготовительных курсов Естественных факультетов Борис Иванович Александров, сам автор и соавтор многих пособий, не хотел пропускать в этот маленький мирок авторов пособий по математике новых людей. Отмечу, что через несколько лет он сам (вероятно, под давлением Тихомирова С.Г.) предложил мне и И.И. Мельникову (тогда, кажется, секретарю парткома и зам. декана Мехмата, ныне Вице-спикер Госдумы) подготовить пособие. Оно было написано: на три четверти мной, на одну четверть Иваном. А вот Александров не написал ни строки, хотя спокойно получил свою треть гонорара. Тогда я этого не понимал, у меня и мысли не было, что можно вот так, взять и пригласить в «соавторы» пробивного человека. Это «недостаток» воспитания, идущий от общения с Колмогоровым. А тогда… Тогда мы остались ни с чем, год работы на смарку. Через многие годы отдельные фрагменты той книги вошли в наши методические пособия. Он вставлял в свои книги свои куски, а я в свои разработки – свои. Никогда, ни он, ни я не использовали разработки другого. Мой стиль изложения за тот год работы сильно претерпел изменения именно под Сашиным влиянием. Он совершенно не похож на стиль Землякова, но стал более лаконичным и более точным, чем до этого. Кроме упомянутой книжки (в соавторстве с Александровым и Мельниковым), мною написано для Курсов около сотни разработок, изданных многотысячными тиражами, на которых готовилась к экзаменам в МГУ не одна тысяча абитуриентов. И те теплые слова благодарности, которые я не перестаю получать и по сей день, свидетельствуют о том, что наш с Сашей труд был не напрасен. Да и тон, заданный нами, изменил содержание пособий по математике. Не все, кто используют наши идеи (а точнее – идеи, рожденные в Интернате), делают это удачно. Безграмотных или откровенно халтурных работ по-прежнему много. Но стиль написания, несомненно, изменился.

Поездка в Таджикистан. Значительным событием в нашей жизни была замечательная поездка в Таджикистан с путешествием на Памир. А дело было так. Академия Наук Таджикистана устраивала летние школы для одаренных детей по математике, физике и химии. На это мероприятие они приглашали через совет молодых ученых МГУ преподавателей для ведения занятий в русскоговорящих группах. Эти группы были многонациональны и состояли из школьников старших классов, учившихся в больших городах. Остальные дети были, в основном, из селений, где по-русски не понимали. Саше, как аспиранту Мехмата предложил туда ехать кто-то из знакомых в Совете молодых ученых. Саша предложил мне, я сходил в Совет и вопрос был улажен. Окончательно сложилась следующая компания: математики – я, А.Земляков и А.Варченко; физики – один доцент и один аспирант; один химик – доцент химфака. Что это был за коллектив? Саша Варченко – выпускник Интерната и его преподаватель. В тот момент был то ли аспирантом последнего года, то ли только что защитил диссертацию – точно не помню. Он получил серьёзные результаты по математике, был приглашен на Международный математический конгресс и только что вернулся с него. Из физиков прилетел аспирант, хороший парень, но мы мало с ним пересекались и я, кажется, запомнил только его имя — Костя. Доцент-физик не прилетел. Доцент-химик прилетел к своим друзьям, они выпили на природе один раз за открытие Летней школы, и больше мы их не видели. Возникла проблема занятий: три математика – много, один физик – мало. Я стал физиком, благо в школе был призером олимпиад по физике. Мы разделились на пары: Саша Земляков и я – первая пара, Саша Варченко и Костя – вторая пара. Работали: три дня подряд одна пара, три дня – другая, воскресенье – выходной. Отработав три дня, мы выезжали в Душанбе, где директор Республиканской Станции Юных Техников, если память не изменяет, Александр Николаевич Путнин – один из главных энтузиастов проведения Летней школы и, вообще, замечательный человек – выделил нам по койке в комнате для гостей, создав, таким образом, прибежище. В результате каждая пара имела 4 дня для изучения Душанбе и его окрестностей. Я немного знал Фанские горы, и мы облазили значительную часть Варзобского ущелья и немного Гиссарского. Побывали на Нурекской ГЭС и прокатились на катере по водохранилищу. Я давно ходил в горы, поэтому для меня все это было не ново. Нужно было видеть, каким счастьем светились Сашины глаза. Он никогда ничего подобного не видел, и всё виденное производило на него сильное впечатление. К сожалению, я не рассчитывал на такую удачу и не взял туристского оборудования, поэтому походы были не длинными – в пределах суток, если Путнин не договаривался с кем-нибудь, чтобы нас приняли.
Ещё одной большой радостью было посещение восточных базаров. Один из них, Зеленый базар, находился практически рядом со Станцией Юных Техников. Там мы накупали фруктов и шли в чайхану, где брали лагман и чай, иногда самбусы или манты. Незабываемые обеды. Саша после этого всегда заваривал чай, как заправский чайханщик, обязательно трижды переливая чай из чайника в пиалу и обратно. К Путнину приезжало много гостей, иногда устраивался плов – этот праздник жизни на Востоке. Мы принимали в нем участие. Конечно, соблазнов выпить было много, но Саша держался молодцом, а я, будучи «здоровым лбом», принимал удар на себя. То же происходило и в школе. В соответствии с восточным гостеприимством, праздники устраивали то один участник школы, то другой, то в одном месте, то в другом. Чаще всего происходило это после отбоя, в палатку приходил человек и говорил: «Надо идти, люди ждут». Мы вставали и какими-то тропами нас выводили на очередную беседку над горным ручьем. Там сидели наши коллеги из АН Таджикистана, люди из ЦК Комсомола Таджикистана и другие люди из разных организаций, в основном, те, кому не безразличны были ни образование, ни наука. После традиционных восточных тостов, как правило, шел серьезный и откровенный разговор о проблемах образования. Это были очень полезные встречи. Я думаю, что мы с этими ребятами очень сдружились.
А детишки там были совершенно замечательные, они так радовались, когда получали новые знания, и становилось вдруг простым и ясным то, что вчера казалось непостижимым. В перерывах мы играли с ними в настольный теннис, в водное поло (в холоднющем бассейне 4 на 10 метров). Вечером были танцы, как национальные, так и то, что называют сейчас «дискотека». Школьницы тащили нас танцевать. Была художественная самодеятельность, было что-то, типа КВН. Было весело.
Путнин проникся большим уважением к нашей работе, он договорился с Министром просвещения и кем-то из руководства Погрануправления, чтобы в знак благодарности за работу в летней школе нам дали разрешение на въезд в погранзону. Для этого оформили командировку в Горно-Бадахшанскую АО и Мургабский район по линии Министерства просвещения Таджикистана. Конечно, командировка была фиктивная и все её следы были уничтожены по приезду, но цель командировки была такова, что мы могли заехать в любой населенный пункт Горно-Бадахшанской АО и Мургабского района – мы должны были искать математически одаренных детей. Во времени мы были сильно ограничены. Предстояло вернуться к закрытию школы.
Отправились двое: я и Саша Земляков. Первый наш пункт был – Хорог. До него мы долетели на самолете. Там нас встречал также директор Станции Юных Техников. В тот же день он нам устроил экскурсию по городу с заездом в чудо природы – Ботанический сад Хорога. Ничего аналогичного в мире не существует. Энтузиасты собрали туда почти всю флору СССР. Но растет она там совершенно иначе. Дело в том, что из-за обилия ультрафиолета (сад расположен на высоте более 3000 м над уровнем моря, если я не ошибаюсь) и особого микроклимата (он окружен со всех сторон практически стенами из гор) за один год растения проходят два вегетативных цикла. В результате все деревья там похожи скорее на кусты (первый ствол практически не заметен). Попробуйте себе представить сосну или дуб в виде огромного куста. Очень приятная девушка-ботаник выпускница МГУ водила нас по всему саду, рассказывала про буквально каждое растение и разрешала пробовать созревшие плоды. Девушка была большим энтузиастом своего дела, она рассказывала так интересно, что мы слушали ее, как говорится, с разинутыми ртами и с трудом ушли из сада. Вечером был традиционный плов, а на следующий день нас вывели на дорогу, и первый же водитель-узбек взял нас в кабину своего грузовика и повез по Памирскому тракту из Хорога в Ош. Конечно, дорога была утомительной, но впечатлений осталось очень много. Ночевали возле озера Каракуль, которое единственный раз тогда я видал открытым. По нему плавали «айсберги». Потом я был там дважды – оно всегда было сковано льдами. А чего стоило прохождение перевала Кызыл Арт, высота которого более 5200 метров над уровнем моря. Практически через Эльбрус на грузовике!
Одна была проблема. Из еды мы взяли с собой только воду и пару лепешек хлеба. Я спокойно могу не есть пару дней, чувство голода у меня притупленное. Поэтому мне всегда казалось, что и другие люди могут спокойно потерпеть, это тренирует силу воли. Сейчас я знаю, что достаточно много среди моих знакомых устроено совершенно иначе. Чувство голода у них затмевает всё остальное. По-видимому, что-то подобное испытывал и Саша после того, как «завязал». Однажды на этой почве у нас с ним произошел инцидент. После очередной «вылазки», мы должны были вернуться в лагерь в воскресенье вечером. Но, не помню по каким причинам, мы опоздали на последний автобус в Гиссарскую долину. Решили добираться попутным транспортом. За город выбрались затемно – на юге темнеет рано. И пошли пешком по дороге. Как назло, ни одной попутной машины. Мы протопали часа два, и ещё оставалось, по моим расчетам, идти часов пять-шесть. И тут Саша начал хныкать, что очень хочется есть. Это меня взорвало: «Чего скулить! Где я тебе возьму сейчас еду!» И в таком духе. Потом случилось чудо. Нас подобрала попутка и довезла до нашего бокового ущелья. Оставалось идти чуть более часа. Саша продолжал хныкать, а когда я опять обозвал его «бабой», натурально зарыдал. У меня и сейчас это всё перед глазами. «Я к тебе всегда относился как к старшему товарищу, мне хотелось быть похожим на тебя. А ты ведешь себя как садист. Ты всё время издеваешься надо мной!» И далее в таком же духе. У меня и мысли не было издеваться над ним. Я считал, что воспитываю в нем мужской характер. Не понимал, что в иных случаях это одно и то же. Закончилось тогда все как в сказке. Обогнавшая нас, пока мы шли, машина вскоре вернулась. Оказывается в ней ехали задержавшиеся в городе местные преподаватели. Один из них нас заметил, и по приезду в лагерь, убедившись, что нас там нет, послал за нами машину. Через несколько минут мы уже сидели за столом, ломящимся от съестного. Ели арбуз, заедая его персиками и вкусными лепешками. Настроение резко улучшалось, и мы возвращались в блаженное состояние. Инцидент, как-то отошел в прошлое.
А в Оше все повторилось. Мы примчались в аэропорт. В Душанбе летел какой-то маленький самолет, в котором была пара свободных мест. А желающих попасть на рейс было в десять раз больше. Я договорился с Сашей, что когда вынесут билеты, он будет справа от меня сдерживать народ, пока я, стоявший прямо у окошка, буду разговаривать с кассиром. В нужный момент его рядом не оказалось, и я был просто «оттерт» от кассы. Мы остались без билетов. Я весь кипел, когда нашел Землякова, радостно улыбавшегося мне. Оказывается ему сильно захотелось есть, и он «бросил свой пост», чтобы «отведать» шашлыки и манты. И опять состоялся разговор, закончившийся слезами. Все повторилось один в один. К счастью, затем нам дважды повезло. Сначала над нами сжалилась администратор гостиницы, которая после двадцатиминутных уговоров дала нам номер на двоих. В результате мы слазили на знаменитую гору и посетили чайхану на рынке. А на следующий день уже в Андижане, мне удалось уговорить начальника аэропорта, и он усадил нас на отлетающий самолет. Вечером мы уже были в лагере и делились впечатлениями от путешествия.
Один портрет на фоне другого. Конечно, те, кто его не знали, вряд ли из моих описаний составят себе его портрет. Мне даже иногда кажется, что я больше пишу «про себя любимого». Но находятся люди, которые меня ругают как раз за то, что именно моя позиция по большинству вопросов неясна. Мне это странно, ибо повествование ведется в первом лице единственного числа. С другой стороны, раз все излагается мною, то, наверное, правильно было бы написать о том, как я сам себя представляю. Если кратко, то мои жизненные позиции выглядят примерно так. Я рос как ортодоксальный пионер, а затем и комсомолец. Мои политические взгляды серьезно поменялись лишь 1968 году, хотя Солженицына и многих других критиков нашего строя я читал в Университете. «Оттепель» вызывала у меня иллюзии того, что сталинизм остался в прошлом. Ввод наших войск в Прагу я не поддержал, хотя и не вышел как мои знакомые на Красную площадь, а пошел сдавать экзамены в аспирантуру Отделения математики МГУ. Всякую войну ненавижу, ибо повидал их несколько, начиная с Будапешта 1956 года и кончая (ли?) войнами в обеих Конго. Знаю, что на войне нет рыцарей и разбойников. Абсолютно все на ней поставлены в такие обстоятельства, что обязательно совершают преступления. Поэтому я не принимаю наказания за военные преступления, когда наказывают выборочно и не тех, кто начал войну (что было бы хотя бы уроком другим), а тех, кто проиграл, т.е. оказался, в конечном счете, слабее. Место справедливости занимает месть. Потом оставшиеся в живых из наказанных только и мечтают о реванше. Друзья меня упрекают, но я не уважаю позицию, так называемых гуманистов, которые у стороны, заведомо обреченной на поражение, создают иллюзию серьёзной поддержки, а, в конечном итоге, это приводит к затягиванию войны и увеличивает, количество ее жертв, особенно среди гражданского населения. И что совсем ужасно так это то, что люди уже привыкли слышать о погибших женщинах и детях. В этом смысле иногда жесткость, бескомпромиссность и даже жестокость, проявляемая заведомо более сильным противником с самого начала военных действий, является в большей степени проявлением гуманизма, т.к. уменьшает, в конечном счете, количество жертв. Точно так же, когда я слышу, что необходимо проявлять гуманизм в отношении преступника, что он тоже человек, я спрашиваю, а как же быть с правами его будущих жертв. Разве они не люди? Не понимаю, когда на перевоспитание преступников предусматриваются расходы, а на поиск и развитие талантов – нет. Когда матери дают пособие на воспитание ребенка намного меньшее, чем выделяемые на содержание ребенка в детском доме. Наконец, ненавижу демагогов-политиков, которые практически все на поверку обладают поверхностными знаниями, логикой вообще не владеют, а, часто и просто глупы. Большинство из них циники, которым дела нет до нас. Они, к нашему несчастью, определяют, как нам жить. Я, например, хотел бы свои проблемы решать сам, но их почему-то стараются решать за меня другие, захватившие власть и постепенно утверждающиеся в сознании того, что они и есть «воля народа».
Что за список принципов, откуда он взялся? Так вот, это список тем, которые нас сильно волновали, и мы много дискутировали с Сашей на эти темы. Взгляды наши эволюционировали, но по всем перечисленным вопросам наши позиции совпадали. Что касается характеров. Я всегда немного прямолинеен, люблю спорить, свою позицию отстаиваю горячо и темпераментно. Легко «завожусь», хотя некоторые мои знакомые считают меня, наоборот, спокойным и рассудительным. А вот Саша был действительно рассудительным и довольно спокойным, хотя и был не меньшим спорщиком, чем я. Выслушает, бывало, пылкую речь, пересыпанную яркими русскими междометиями. Прокхекается, как заядлый курильщик. Спокойно посмотрит на тебя через очки и тихим голосом скажет: «То, что ты сейчас сказал – полная чушь.» И начинает медленно с паузами, как бы подбирая слова, излагать свою точку зрения. Она не обязательно приемлема для меня, и, даже, у него самого может завтра радикально измениться, но сегодня он излагает её так, как будто никаких сомнений в ней нет, и не может быть.
И ещё, что, кажется, у нас было общее – независимость взглядов и суждений. Мне, кажется, что активная пропаганда, которая велась от лица руководства страны, расколола её на два лагеря – сторонников официальной идеологии и её противников. Особенно сильно это проявлялось после событий 1968 года. В нашем окружении большинство были противники, причем начисто отвергавшие всё, что говорилось официально. Саша и я были скорее противники, однако, и пропаганда, которая велась с другой стороны, зачастую вызывала вопросы. Или просто раздражала. Везде нам предлагались какие-то стереотипы, зачастую, примитивные, не выдерживающие критики. Когда говорили о прелестях капитализма, я часто отвечал, а почему мы думаем, что нам уготовлена судьба Голландии, а не, скажем, Бангладеш или Гватемалы. Тоже капиталистические страны. Или, что капитализм влечет демократические преобразования. Я спрашивал, а фашизм откуда взялся. И некоторые мои «друзья-демократы» говорили в запальчивости, что таких как я, вешать надо. Когда я слышу, что достаточно создать хорошие условия жизни и соответствующую идеологию, и все проблемы будут решены, я отвечаю, что вот цыгане есть во всех странах, но живут всё равно своей жизнью. И это притом, что их «перевоспитывали» самыми разными способами, вплоть до казней. Почему же никто не задумается о национальном своеобразии (что, кстати, много обсуждалось в начале 20-го века). Почему все вопросы пытаются решать силой. И т.д., и т.п. Повторяю, здесь мы были абсолютно схожими во взглядах. И это плюс схожие пристрастия в музыке, в литературе, живописи, плюс увлеченность педагогической работой нас, наверное, и объединяло. А ещё, наверное, бескомпромиссность или, может быть точнее, нежелание идти на компромисс в ущерб истине. Это часто осложняло жизнь. А вот наши с ним ученики этим качеством зачастую не обладали. Не удаётся убедить начальство в том, что совершается ошибка, ну и пусть совершается, в конце концов, оно и отвечает. Сейчас многие так поступают. Так легче выжить.
Что же нас сильно различало? Я был спортивен. Легче перечислить виды спорта, по которым у меня не было разрядов. Но даже, когда я был в большом спорте и весил 62-64 кило, я не выглядел худым. А Саша в этом возрасте выглядел дистрофиком. Женщинам хотелось его пожалеть, накормить и, наверное, привести в порядок: постирать ему одежду, погладить, приодеть. От меня же всегда ждали, что это я пожалею, помогу, защищу и, вообще, проявлю себя Мужчиной. Я страдал, если не оправдывал это мнение о себе. А Саша, мне кажется, радовался суете вокруг себя. Жены друзей мыли у него посуду и наводили порядок в его жилище. При этом они у себя дома делили эти функции с мужьями и обижались, если те увиливали от части своих обязанностей. Саше прощалось всё. Он никогда не стоял в очередях за билетами в театр, ему их просто приносили. Те же женщины. Они его понимали и баловали. И не искали ему невест, как это было бы с другим «любимцем женщин». Почему? Возможно, что ответ на этот вопрос и объяснил бы причину его одиночества. Ведь, если у тебя нет семьи, да и нет желания её создать, а ты при этом не Дон Жуан, то обречен на одиночество. Ибо гости уходят, ты остаешься один… Господи, кто бы знал, как это не просто оставаться наедине с собой не день, не два, а годами. Последние годы жизни в Африке я испытал это вполне. Шла война, жен и детей эвакуировали. Сотрудники посольства как-то «тусовались» на своей территории. А я жил один на огромной вилле, где когда-то располагался банк, а потом торгпредство СССР, а еще позже России. Ночью часто стреляли. Перебои с электричеством и с водой «бодрили», но хуже всего было, когда всё работало. Тогда вообще не хотелось ничего делать. И пьянство не спасало, а только усугубляло все проблемы, перекладывая их на «потом», когда они скапливались в неподъёмных количествах. Жить не хотелось иногда. Но я был поставлен в такие условия обстоятельствами, а он делал это добровольно. Что толкало его на это?
А еще меня спросят, вот я всё время говорю про Сашину гениальность, а из рассказа этого совершенно не видно. Ну что можно ответить на это. Вот Володя Дубровский говорит, что ни до, ни после Землякова не было такого, чтобы в аудитории на спецкурсе не было свободных мест. Сидели на подоконниках, в проходах между рядами. У кого еще так было? Лекции его уже не услышать, так что читайте его труды. Особенно те, что изданы после смерти. Даже, если бы я попытался их пересказать, ничего бы не получилось – исчезли бы интонации автора и своеобразие его мышления. Мои воспоминания показывают человека в быту, а это не тот антураж, где проявляется гениальность. Разве, наблюдая в быту композитора Антона Брукнера, человек, не знающий его творчества, мог бы увидеть гения в полусумасшедшем старикашке. А что уж говорить о М. Мусоргском! Или об А. Блоке, или о С. Есенине, или… Ох какой же длинный был бы список. Поистине, если уж Бог наградил Даром в одном, то обязательно обделил в другом. Нечто, вроде закона сохранения.
Возвращаясь к Саше. Может быть, он был слабохарактерным? Нет, твердо могу сказать что то, что он иногда плакал – так это просто такой была его реакция. По натуре он был очень сильный человек, о чем я не раз говорил выше. Сильный и, что очень мешало жить, бескомпромиссный. Если он чего-то хотел, он всегда этого добивался. Если он в чем-то был убежден, то убеждения не менял ни при каких обстоятельствах. Но я бросил курить, когда понял, что всё, курение для меня — смерть. Он же практически и не пытался ни бросать пить (за исключением одного раза, описанного здесь, когда он серьёзно испугался), ни курить. Похоже было, что это для него радость, наслаждение. Или, может быть, те немногие радости, что оставались в жизни. А может быть, после многих часов, дней напряженной работы, когда мысли отвлечены ею, вдруг возникала пауза, когда начинаешь видеть жизнь вокруг. Всю её неустроенность, если не убогость. И хочется уйти от этого, закрыть глаза и слушать музыку. А чтобы мысли парили в вышине и не возвращались на Землю, есть проверенный и проторенный путь – нужно выпить…
Много можно фантазировать на эту тему. Выпущенная мысль может уйти так далеко, что рассорит тебя с друзьями. Поэтому я остановлюсь и лучше приведу Некролог, написанный одним из его лучших (так считал он сам) учеников В. Копыловым, очень точный и искренний:

О Саше Землякове
Саша был умным, добрым, исключительно талантливым и разносторонне развитым. Он был блестящим ученым-математиком и педагогом. В 18-м интернате и в Черноголовской школе в общей сложности он выпустил более 25 классов.
Он учил детей математике, информатике, литературе, играть в футбол, походной жизни и вывозил их на слеты Клуба Самодеятельной Песни. Без преувеличения можно сказать, что он учил своих учеников Жизни, и ко всему, чему он учил, прививал любовь. Но, пожалуй, самое главное, чему он их научил – это учиться. Широкое образование, далеко выходящее за рамки школьной математики, которое он давал, и привитое им умение, а главное, постоянное желание учиться дали его выпускникам возможность достичь больших высот в их последующей жизни. Среди его учеников есть не только победители математических и физических всесоюзных и международных олимпиад, множество докторов наук, но и режиссер, и даже священнослужитель в Париже. Саша становился Соросовским учителем столько раз, сколько проводился этот конкурс, а победителями становились учителя, которых называли ученики (а не чиновники от образования).
Он учился всю жизнь, и это позволяло ему всегда оставаться на современном уровне в самых разных областях. Многое из того, чему он учил детей, Саша узнавал сам незадолго до этого, часто от учеников, которые приходили в гости накануне. Узнав что-то новое и интересное, сразу же делился этим. Он любил литературу и великолепно разбирался в ней. Всю свою жизнь собирал книги. Саша «доставал» хорошие, только что вышедшие впервые в СССР книги (тогда это стоило немалых трудов), читал Булгакова, Маркеса и других великих писателей и поэтов на своих уроках математики. Ни у учителей литературы, ни в библиотеках, да и у самих учеников тогда этих книг просто не было, и не было другой возможности познакомиться с великими творениями у его воспитанников. Он хорошо разбирался в музыке и был членом клуба меломанов, который периодически собирался на прослушивания, как классики, так и джаза. Со времен МГУ у него была великолепная фонотека. Появлялись новые авторы и исполнители, а он всегда, как и во всем, был в духе времени. Когда появились «Аквариум» и «Наутилус», он ставил всем гостям пластинки и кассеты этих групп. Ученики приносили ему новые диски и кассеты, и с тем, во что влюблялся сам, на следующий день он знакомил других гостей. Точнее сказать, друзей, потому что его ученики быстро становились друзьями и потом оставались ими навсегда. В его день рождения, в студенческие каникулы, перед Новым Годом в его доме было тесно от друзей. Учитывая скромные размеры квартиры, заполненной огромным количеством книг самой разнообразной тематики (учебники и монографии, художественная литература и альбомы, литературоведение и искусствоведение), занимавшим почти все пространство, приходилось принимать гостей по сменам. Он угощал всех вкуснейшим кофе, свежемолотым в ручной кофемолке и собственноручно сваренным в джезве по одному из своих многочисленных рецептов.
Саша был центром притяжения очень многих самых разных людей. В гостях у него бывали многие «великие»: бард, поэт и драматург Юлий Ким (он учил Сашу литературе в интернате и на Сашином выпускном вечере в песне выпускников он спел: «Земляков – наш образец»),
академик В. Е. Захаров (с которым Саша познакомился, еще будучи аспирантом, на «нелинейной конференции» в Горьком, когда Захаров еще не был ни академиком, ни директором Института теоретической физики РАН и жил в Новосибирске – позже судьба свела их в Черноголовке), выдающийся математик академик Я. Г. Синай (он был научным руководителем у Саши в аспирантуре МГУ) и многие другие известные люди – всех просто не перечислить. Но большинство гостей были его ученики, в том числе бывшие, с десятками из которых он сохранял связи долгие годы. К нему приходили просто так, без всякого повода, или поделиться радостями или горестями. Его бывшие ученики, ставшие друзьями, приводили к нему своих невест на «смотрины» и посоветоваться в других самых серьезных вопросах. Саша был очень контактен. После поездки в Грузию в 70-х в составе делегации министерства просвещения у него появилось множество новых друзей, и Грузия стала его большой любовью на всю жизнь. Новые друзья многократно приглашали приехать в гости в любой момент, когда ему удобно, но из-за его фантастической занятости он редко мог себе это позволить.
Саша практически не знал отпусков. За все время, которое я его знал, он всего несколько раз на несколько дней съездил навестить близких на родину в деревню Желниха Тверской области, два раза на несколько дней в Ленинград и два раза в Грузию, куда мне довелось его сопровождать в 80-х. Некоторые его грузинские друзья к тому времени достигли высокого положения в Грузии и нас принимали с размахом и истинно грузинским гостеприимством. Во время обеих поездок одну неделю мы проводили в Тбилиси и его окрестностях и одну в Батуми, в современном тогда отеле, расположенном в ста метрах от Черного моря, в котором мы ежедневно купались. Это был весь его отдых более чем за 20 лет. Он попросту не мог отдыхать, когда есть работа, а работа была всегда.
Саша был талантлив во всем. Из деревенской школы его взяли в престижнейшую, легендарную ФМШ № 18 при МГУ, которую он закончил с золотой медалью. Затем был мехмат МГУ, который Саша закончил с красным дипломом. Он действительно был образцом, и слова Кима – это не гипербола. Саша все схватывал буквально «на лету», ему не только было не нужно, но и нельзя было долго объяснять – достаточно было нескольких первых слов. При попытке расшифровать мысль он, всегда очень спокойный и уравновешенный, слегка раздражался и перебивал: «Ты что, меня за идиота считаешь?» Прекрасно знал, что не считаю, и говорил это очень мягко, только для того чтобы дать понять, что он уже все понял и дальше «разжевывать» не нужно. Те, кто его хорошо знали, понимали, что он не обижается, да и сами тоже не обижались. А тем, кто плохо, он таких слов просто не говорил. С каждым он умел говорить на его языке. Во многих случаях он сразу видел суть и глубину проблемы лучше, чем собеседник, рассказывающий ему о ней. Он находил нетривиальный смысл в самых простых для «нормального» человека вещах. В последнем полученном мною письме, отправленном за несколько дней до кончины, он задал попавшийся ему вопрос из одного школьного учебника, над которым в эти дни думал: «Почему колбасу режут наискось?». Для обычного человека это просто быт, но не для математиков его уровня.
Если бы Саша не стал Великим Учителем, он был бы Великим Математиком. Саша получил квартиру в Черноголовке под его обещание учить детей в Черноголовской школе. Казалось бы, ничто не мешало ему совмещать эту работу с серьезной математикой – ведь для занятий математикой требуется голова, образование (научная школа) и возможность общения с другими математиками. Да и почти все математики успешно совмещают науку с педагогической деятельностью в ВУЗах. Скорее всего, Саша на это и надеялся. Но этим намерениям не суждено было сбыться. Делать какое-то дело наполовину было не в его характере. С его цельной натурой он не умел разбрасываться. Увлекшись одним, не смог делить себя на две половины. Он не мог формально относиться к преподаванию, хотя с его уровнем ему ничего не стоило без всякой подготовки проводить на высочайшем уровне положенные 18 уроков в неделю. Но Саша увлекся детьми. В этом смысле он сам был как ребенок. Как-то я рассказал ему про появившуюся теорию бифуркаций удвоения периода Фейгенбаума, имеющую очень близкое отношение к тому, чем он занимался в аспирантуре у Я. Г. Синая, написавшего для «Успехов математических наук» обзор, посвященный этой новой теории. Саша был восхищен математической простотой и элегантностью теории, и мне даже казалось, что он станет этим серьезно заниматься, благо теория была «свежей», серьезные вопросы оставались, обсудить их было с кем (Синай работал в ИТФ РАН и бывал в Черноголовке еженедельно).
Да не тут-то было. Саша стал учить этой теории своих школьников, как всегда, объясняя очень сложную область современной науки простым, доступным им языком, в чем он был великий мастер. В это время в школе появились первые персональные компьютеры – «Ямахи», и он учил подопечных Бейсику (учась при этом сам) одновременно с теорией Фейгенбаума.
Эра компьютеризации не оставила Сашу позади себя (хотя многие его ровесники безнадежно отстали). Его способность оценить прогрессивное и быстро обучаться позволяли ему всегда идти в ногу со временем. С появлением первых «Ямах» он первый в школе стал печатать на них методические материалы, бланки тестов, билеты для экзаменов и зачетов и бланки собственных ведомостей, в которых учитывал знания по собственной системе (у него во всем была собственная система). После появления первых айбиэмовских компьютеров и интернета очень скоро все это появилось и у него дома.
Его друг Гена Величко безвозмездно установил Саше его первый компьютер, а потом постоянно его «апгрейдил». Ученик, а впоследствии друг, Миша Дьячков прислал с оказией из Канады первый Сашин модем, а автор этих строк установил его вместе с одним из первых «Нетскейпов» и «подпольно» подключил его к бесплатному интернету через сеть института, в котором работал. Для этого пришлось предварительно установить коммерческий телефон. Сашина скромность не позволяла ему в течение более чем 20 лет обратиться с просьбой о телефоне к «сильным мира сего» (детей многих из них он учил, и ему бы не отказали, но он не любил просить). Телефон у Саши появился только с появлением коммерческих компаний.
Вот таким его помнят многие. Кажется, 1979 год.

Все, кто знал Сашу, его очень любили и «наперегонки» старались ему помочь во всем, в чем только было можно. Он не хотел быть обузой для других и часто отказывался от помощи. Но когда он соглашался, те, кому он это позволял, почитали это за честь. Ученики время от времени устраивали «субботники», помогая ему в наведении порядка (из-за постоянной занятости и увлеченности работой руки до порядка доходили не всегда). Когда он болел, ученики, коллеги-учителя и друзья навещали и снабжали его лекарствами, продуктами, горячей пищей и вообще всем необходимым.
Нас связывала четвертьвековая дружба. Очень тяжело писать о Саше в прошедшем времени. Со случившимся трудно смириться всем, кто его знал.
В нашей памяти и в наших сердцах Саша Земляков навсегда останется «нашим образцом»…

Владимир Копылов, друг Саши Землякова,
доктор физико-математических наук,
ведущий научный сотрудник Института Физики Твердого Тела РАН.

Вместо эпилога. Возвращаюсь к самому началу повествования. Похороны состоялись в Черноголовке через 5 дней. Была промозглая январская погода. Сверху то сыпался снег, то накрапывал дождь. Дул холодный ветер. Такая унылая погода только усиливала тоску. Народу съехалось много. Поминки были в Доме ученых. Сашу знала масса людей, и многим хотелось высказаться. Поэтому речи звучали и звучали. Все говорили теплые и хорошие слова в память о нем, не замечая, что каждый следующий повторяет слово в слово предыдущих. А от этого становилось еще тоскливее. И я подумал в какой-то момент, что когда хоронят таких необычных людей, ритуалы должны быть другими. Лучше бы рвануть цветной красивый фейерверк под громкую торжественную музыку, прости меня Господь за бедную фантазию.
Саша Зильберман и Женя Сурков
И опять приходится вернуться к грустному началу сего повествования: Прошло пять непростых лет и вот 11-го ноября 2010 года мне звонит Саша Абрамов и сообщает, что умер Саша Зильберман. Потом приходит сообщение: «Прощание 15-го в Траурном зале ЦКБ». Его смерть и толкнула меня на написание очередной «порции» мемуаров. Кто знал Александра Рафаиловича Зильбермана? А на прощанье с ним народу пришло больше, чем на прощанье с первым президентом России (свидетельствую, как человек побывавший и там, и там). Саша – практически мой ровесник. Будучи студентом Физтеха, начал преподавать в Интернате. Исаак Кикоин и Яков Смородинский создали мощный коллектив преподавателей физики, но даже среди них сильно выделялись двое: Саша Зильберман и Женя Сурков. Для них преподавание школьной физики было настоящей творческой деятельностью, ради которой они «жертвовали» основной научной работой. На мой взгляд, тот вклад, который они внесли в создание системы преподавания физики в школе, просто не оценим. Хороших физиков много, хороших педагогов тоже немало. А вот чтобы и то, и другое сразу – таких могут быть десятки. Но ведь для того, чтобы этот талант проявился и развивался, нужна и соответствующая среда. Как житель пустыни, не видавший большой воды, никогда не узнает, что у него были все физические данные, чтобы стать высококлассным пловцом, так и талантливейший педагог не узнает о своем Даре практически (или вообще) ничего без талантливых учеников. И вот здесь повезло обоим – они попали (как и я, и еще несколько счастливцев) в качестве совместителей в Интернат. Конечно, творческой работе соответствуют удачи и неудачи, но результат был налицо. Интернат побеждал на всевозможных олимпиадах и прочих соревнованиях. Доходило до того, что чиновники ограничивали для интернатовцев число мест в сборной СССР по физике (да и по математике тоже). Бывали годы, когда Интернат сам мог бы сформировать на международную олимпиаду две команды, которые и разделили бы между собой первое и второе места.
Чем отличается хороший педагог от педагога экстра-класса? Да прежде всего тем, что хороший педагог большей частью воплощает в жизнь чужие мысли и идеи, а педагог экстра-класса сам их фонтанирует. Саша и Женя сами были организаторами олимпиад: сочиняли для них задачи, входили в оргкомитеты. А сколько замечательных статей, заметок и проч. они напечатали в «Кванте». Какие читали спецкурсы и какие проводили лабораторные работы! Примером может служить написанная Женей Сурковым в соавторстве с Володей Дубровским и Яковом Смородинским вышедшая в серии «Библиотека Кванта» книга «Релятивистский мир» по мотивам прочитанного Женей спецкурса. Я редактировал эту книгу и получал истинное удовольствие от ее чтения. В ней в увлекательной форме показано, как решаются задачи о столкновениях и рассеянии частиц в классической физике, и что происходит при увеличении скоростей до субсветовых, т.е. при переходе к релятивистскому случаю (когда на динамику начинают оказывать уже существенное влияние законы теории относительности Эйнштейна). Оказывается, что задачи о соударениях переходят в те же задачи о «решении треугольников», но уже не в евклидовом пространстве, а в геометрии Лобачевского. Делается все это с большим изяществом и с экскурсами в смежные области, читатель получает представления и о неевклидовых геометриях, и о картографии, и о навигации и о… Короче говоря, всем, кто еще не прочел эту книгу, рекомендую бросить все, быстро найти ее и прочесть. Не пожалеете. Женя был физиком-теоретиком из Курчатовского института. В соответствии с этим он больше тяготел к развитию анализа какого бы то ни было явления до построения полноценной теории. Что касается книги, то здесь он очень удачно привлек для написания математика Дубровского, которому в силу его универсального образования удалось с одной стороны придать больше строгости изложению, а с другой стороны сильно расширить рамки. Получилась книга, где кроме прикладных задач физики изучены неевклидовы геометрии постоянной кривизны.
Саша Зильберман больше тяготел к экспериментальной физике. Было у него замечательное качество – умение в каждом бытовом явлении находить десятки тем для исследования. Причем они шли как вширь, так и вглубь. В результате, начиная с какого-нибудь исследования банального процесса, вы выходили на такие неожиданные открытия, что чувствовали себя альпинистом в физике. Довольно много таких задач-исследований опубликовано им в журнале «Квант», где он, как и Женя, были членами редколлегии. А чтобы фамилия Зильберман не мозолила глаза, он печатался чаще всего под псевдонимами, коих у него было с десяток .
В жизни оба были необыкновенно обаятельными и общительными людьми. И очень много уделяли внимания школьникам. Саша имел большую подборку записей Владимира Высоцкого, с которой регулярно знакомил школьников. Сейчас может показаться странным, но это не одобрялось руководством. Вечера проходили полулегально. Оба ходили в походы, ездили на экскурсии по историческим местам, ходили в музеи. Жили они, как и Саша Земляков, одиноко. Если быть точным, то Женя однажды женился, но жил большей частью времени отдельно от семьи в своей однокомнатной квартире возле «Курчатника». И тот и другой, как и Саша Земляков, были очень гостеприимны. К ним можно было прийти в любое время с любыми своими проблемами, и тебя всегда ждал очень хороший кофе. И люди приходили. И очень часто там собирались совсем не маленькие компании. И пили не только кофе. Сколько дискуссий и споров происходило на этих посиделках. Кстати, Юлий Ким свои новые произведения часто опробовал на нас, смотрел на нашу реакцию. Значит, ему это было нужно. Мы были худыми, и потому нас набивалось ужасно много в эти маленькие квартирки. Мы были энергичными, и потому споры были горячими и длились часто далеко заполночь. Мы были голодными, поэтому все несли с собой что-нибудь съестное (чтобы не нагружать хозяев), и сметали все, что было в доме, подчистую. Выпивали ли мы? Конечно же, да. Но, как я сейчас могу оценить, совсем не так уж и много. Просто водка в России – самый лучший стартер для дискуссий. «На Руси веселье пити, без того не можем жити» — как сказал князь Владимир, выпроваживая мусульманских посланцев, агитировавших за принятие Ислама. Эти собрания не были просто шумными сборищами. Интеллектуальный потенциал их был достаточно велик, как велик был и авторитет. Когда я был в гостях у Саши Звонкина в Бордо, они с Аллой Ярхо – его женой рассказали мне, что как только они поженились, он практически сразу привел ее на «смотрины» в гости к Землякову в Черноголовку. Поводом для сбора был, кажется, День рождения хозяина квартиры или новоселье, сейчас не помню, но в центре внимания был Юлик Ким, только что завершивший своего «Тиля». Собралось не менее двадцати человек, в том числе и Сашин шеф — будущий академик Синай, имевший небольшую квартиру в Черноголовке. Вечер пролетел, как одно мгновение. Алла нам понравилась, а мы, насколько я понимаю, ей. Поздно ночью меня с Юликом забрали к себе Синаи, выделили нам комнату, но мы, я помню, так и не ложились спать – вели до самого утра какие-то философские разговоры.
Сейчас, когда я пишу эти строки, понимаю, что большой кусок сведений о Землякове, Зильбермане и Суркове можно писать прямо «под копирку».
Судьбы переплетались. Сестра Жени вышла замуж за Юру Подлипчука и уехала в Хабаровск. В истории со «Словом…» мы с Женей принимали самое активное участие (не сравнимое, конечно, с работой самого автора). Мы участвовали в дискуссиях, на нас оттачивалась аргументация. Но, кроме этого, и мне и Жене принадлежит ряд гипотез, подтвержденных затем Юрием Викторовичем. Во Введении нам с Женей выражена благодарность автора, считаю, вполне заслуженная нами.
С Женей же вместе мы работали на Сахалине в стройотряде «Интернатовец», последний раз в пос. Адатымово на реке Тымь – строили рыбразводный завод. Женя был командиром отряда, я был бригадиром плотников. Почему-то в архивах Интерната я числюсь комиссаром стройотряда. Ответственно заявляю, что никогда выше бригадира плотников в должности я не поднимался. И никогда не хотел этого – слишком велик был во мне всегда дух бунтовщика-анархиста, защитника масс. Я и сейчас удивляюсь, почему люди проявляли недовольство в форме ропота, в тихих разговорах между собой. Почему боялись высказать свое мнение даже такому либеральному руководителю, как Женя. Почему жаловались мне, а я шел разбираться. И даже был арбитром в ссоре командира и мастера (Володи Колкова – моего однокурсника). Женя был такой уравновешенный, иногда казалось приторможенный. Я, наоборот, резкий и вспыльчивый. Ругались мы с ним почти постоянно, я думал, разругаемся на всю жизнь, но нет, вернулись в Москву – и все забылось. По дороге залетали в Хабаровск в гости к Подлипчуку и Гайдукову (упоминавшемуся в начале изложения). Женя Гайдуков женился на своей ученице Людмиле Флейшер и тоже перебрался в Хабаровск, поскольку перспектив с жильем в Москве не было. Автор этих строк так же, как и они, долго скитался без жилья пока, чисто случайно, не удалось вступить в кооператив. Назанимав денег, где только можно, он потом ездил в стройотряды на Сахалин, чтобы рассчитаться с долгами. Но, кроме заработков, было в этих поездках что-то, что трудно передать. Преодоление себя, своей лени, знакомство с жизнью страны, расширение географического диапазона – все это было, но было и что-то большее. Может быть, это и трудный опыт коллективной жизни, когда все всё время рядом, нигде не спрячешься, всё на виду. Как в армии, или в тюрьме, или в длительном и сложном горном походе, и при этом очень много работы, почти на износ. Серьезное испытание для многих. Не все выдерживают.
А еще я запомнил тот уровень доверия, который был между людьми. Как-то нам вовремя не перевели деньги. Есть было нечего. Я поехал в Тымовск (районный центр), где работал стройотряд Химфака МГУ. Почему опять я – потому, что я уже был преподавателем Экономического факультета, а остальные были студенты, аспиранты, двое школьников(!) и люди, не имевшие прямого отношения к МГУ. Итак, я нашел командира химиков (жаль, что даже не запомнил фамилии), объяснил ему ситуацию. Он залез в карман, достал деньги – тысяч пять или десять, кажется, и на мою попытку написать расписку, заметил, что она все равно не имеет юридической силы. А видал он меня первый раз в жизни. Когда я вернулся, народ веселился, шутили, что с такими деньгами нормальный человек удрал бы в Японию.
Внешне Саша и Женя сильно различались. Саша всегда очень опрятно одет, ни единого пятнышка, все выглажено, все блестит. Женя одет, примерно так же, как большинство людей в то время. Вспоминается анекдотический случай. Как-то он и Люда Калинина (в тот момент классный руководитель) со школьниками поехали в Суздаль. Гостиниц тогда практически не было, поэтому все были с рюкзаками, палатками и спальниками. Ночевали на опушке леса, а утром погрузились в проходящий автобус и поехали в Суздаль. По дороге в автобус зашел контролер. То ли просчитались, когда покупали билеты, то ли просчитался контролер, но одного билета не хватало. Контролер, почему-то прицепился именно к Жене, начал требовать заплатить штраф, понося его при этом последними словами. Интеллигентность не позволяла Жене отвечать контролеру тем же, а когда кто-то из школьников попытался за него вступиться, тот вообще распалился и начал кричать: «Что вы защищаете его? Я этого алкаша хорошо знаю, он тут каждый день ездит пьяный и без билета!». К счастью, билет нашелся, но мы еще часто подтрунивали над Женей, странное, мол, у тебя хобби – напиваться пьяным и ехать, Бог знает куда, чтобы подразнить там контролера.
Женя Сурков умер трагически. Началось с того, что он серьезно заболел, у него отнимались ноги. Люда Калинина – замечательный педагог Интерната раннего периода, ушедшая из него, когда стала понимать, что контакт со школьниками ухудшается, что в работе стало слишком много бюрократического формализма. Люда стала ухаживать за Женей. Она переехала на его квартиру. Материально в это время вся интеллигенция жила плохо, а уж каково было двум пенсионерам, один из которых лежачий больной, я могу только догадываться. И как себя чувствовал Женя, привыкший постоянно что-то делать, обсуждать, быть в центре внимания. Короче говоря, Люда спала на кухне, а Женя уснул с зажженной сигаретой, которая упала на матрас. Когда Люда почувствовала дым, было уже поздно что-то сделать. Произошло это 24 апреля 2007 года. Вот, что пишут о нем его ученики.

Александр Адамчук:
«Львович был учителем физики в нашем классе в Интернате. Ходил с нами в походы. Читал нам лекции. Учил. Многие годы он читал всему Интернату лекции по физике. Замечательные были лекции, необыкновенные. Почти 16 лет он преподавал физику в Интернате, с 1965 по 1980. Львович закончил Физтех, работал научным сотрудником в институте ядерной физики, а потом в теоротделе Курчатника, у Смородинского и Кикоина. Учителем он был по совместительству и по призванию. Львович был бессменным членом редакционной коллегии и редакционного совета журнала «Квант» с самого основания журнала в 1970 году и до своей трагической смерти — 36 лет. Мы все выросли с этим журналом. В библиотечке «Кванта» была выпущена небольшая книжка «Релятивистский мир», написанная Е. Л. Сурковым в соавторстве с В. Н. Дубровским и Я. А. Смородинским по материалам интернатовских лекций о теории относительности и геометрии Лобачевского. Вот и все. Курил.
Я почему-то хорошо запомнил, как Львович нам читал вслух «Сказку о Тройке» на привале в походе, где-то на берегу озера в яркий солнечный день в Семхозе под Загорском. А потом мы пошли с ним в Загорск, в Лавру. И пока все как туристы осматривали достопримечательности и слушали болтовню экскурсовода об архитектурных деталях и стилях — «поглядите-ка направо, поглядите-ка налево» -, пока все наши ребята галдели, бегали, лазили на стены и на колокольню и т.п. — Львович просто сидел на лавочке и курил в одиночестве.
На вопрос, почему он не осматривает достопримечательности вместе со всеми, Львович сказал, что «не надо суетиться» и предложил просто посидеть, помолчать и подумать, чтоб почувствовать, кто мы и где мы находимся. Главное, сказал, не суетиться.»
Женя Сурков в 33 года А Саша Зильберман вот таким остался в моей памяти
Карагичев Алексей, выпускник 1976 г. :
«У него всегда было ясное понимание физики — столь ясное понимание предмета приходилось в дальнейшем встречать очень нечасто. При поступлении на физтех ученики его классов всегда показывали высокие баллы по физике и сейчас среди его учеников много успешно состоявшихся физиков. При этом у него была гражданская позиция — никогда Евгений Львович не выпячивал свои взгляды на общество, на жизнь, но система взглядов — четкая, достойная русского интеллигента — у него была.»
Читаю эти памятные строки из Интернета и снова и снова вспоминаю вот это самое «не надо суетиться», слышанное мною тысячу раз от Жени. И представляю интонацию, с которой это произносится, и даже выражение лица в этот миг.
Саша Зильберман долго и тяжело болел, скрывая свою болезнь от большинства друзей. Последний раз мы с ним виделись в июне 2010 года, на встрече выпускников 1970 года (у которых еще преподавали Подлипчук и Калинина). Он был какой-то уставший и худой. Перекинулись буквально парой слов, начиналось застолье, и мы договорились поговорить в «антракте». Застолье немного затянулось, когда возник перерыв, то Саши уже не было. На встречу меня пригласил Володя Левин. Я не вел занятия в их потоке, но ребята меня помнили по моим музыкальным вечерам, а некоторые и по паре походов, организованных Людой Калининой, в которых я принимал участие. Володя, теперь профессор на Мехмате, сказал мне, что Саша плохо себя чувствовал и приехал только, чтобы отметиться. Что следует читать: показать свое уважение присутствующим, дать им понять, что он о них помнит и любит их, как и прежде.
И вот 11 ноября – звонок Абрамова, затем Левина и еще несколько звонков.
— Конечно, приеду, но где, когда?
— Еще не решено, смотри объявления в Интернете.
Прощание был назначено на 15.11.2010 в Траурном зале ЦКБ. Зал не мог вместить всех пришедших, люди заходили, клали цветы (горы роз, тюльпанов и др., я в них не разбираюсь) и уходили, чтобы не мешаться, а кто-то, возможно, и потому, что еле вырвался с работы. Траурная церемония не готовилась, поэтому шла сумбурно и явно затягивалась. Говорили официальные лица, зачитывались телеграммы, выступали сотрудники и друзья, потом выходил кто-то из его учеников и рассказывал, что он никогда не любил физику, но вот Александр Рафаилович, вот Александр Рафаилович… и не находя нужных слов, отходил в слезах. В общем, все как обычно.
В Интернете довольно много слов о нем, хороших и добрых, но я не нашел ничего интересней (для себя, конечно), чем его собственные слова о себе:

« Зильберман Александр Рафаилович — доцент и методист кафедры физики МИОО. Область околопедагогических интересов: физические олимпиады, работа с разумными школьниками, электроника и компьютеры. Придумываю физические задачи. Окончил МФТИ в 1969 году, аспирантуру Гос.НИИ Радио — в 1972 году. Первый официальный выпуск в школе — 1968 год, интернат 18 (СУНЦ МГУ, Колмогоровская школа). Преподаю физику в лицее «Вторая школа». С 1980 года — член редакционной коллегии журнала КВАНТ, с 1990 г. — веду раздел «Задачник Кванта» по физике.
В МИОО с 1995 г. Email: alex_zilberman@mtu-net.ru.»

И все – ни про государственные награды, ни про Соросовскую премию, ни про другие виды признания заслуг.
А вот уже и 2012-й год. Наша команда школьников с триумфом возвращается из Таллина, где взяла три золотые и две серебряные медали на олимпиаде по физике. Вот кусочек репортажа о встрече:

Единственной девушке в российской сборной сложнее всего было справиться с волнением. До золота Александра Васильева не добрала всего одну десятую балла. Зато стала первой леди олимпиады, ей присвоили звание «лучшая девушка-физик». Победу посвятила своему учителю по физике.
«Мне чрезвычайно повезло с учителем. Меня учил Александр Зильберман, действительно один из лучших педагогов России. К сожалению, он умер год назад. Именно он показал мне, что физика – это красиво, что это интересно», – заверяет Александра.

А вот еще одна любопытная деталь. Опубликовано 27 сентября 2012 года в Интернете Сашей Адамчуком (подготовлено сотрудниками «Кванта» для спецвыпуска «Голоса» лицея «Вторая школа», осень 2011):
Александр Рафаилович Зильберман сотрудничал с «Квантом» без малого сорок лет. Он публиковал задачи под псевдонимами, число которых перевалило за сотню. В выборе псевдонимов отразились одновременно и рационализм, и юмор А.Р. — простые задачи подписаны фамилиями «Простов», «Несложнов», задачи по теории теплоты —«А. Газов», «А. Диабатов», некоторые варианты теперь вполне сойдут за ребус (попробуйте догадаться, о чём мог сочинить задачу человек с фамилией «Базов»?!). По признанию самого А.Р., его любимыми псевдонимами были «З. Рафаилов» и «М. Учителев».

ПСЕВДОНИМЫ А.Р. ЗИЛЬБЕРМАНА В «ЗАДАЧНИКЕ „КВАНТА”»
1. Г. Азов
2. Р. Александров
3. Р. Афаилов
4. Э. Базов
5. А. Блоков
6. Р. Блоков
7. З. Броуновский
8. А. Бусин
9. У. Былов
10. А. Верёвкин
11. А. Витков
12. А. Волнов
13. З. Волнов
14. А. Газов
15. Р. Газов
16. А. Гостев
17. А. Грузов
18. А. Диабатов
19. А. Длиннов
20. А. Жучков
21. Я. Злодеев
22. Ф. Изиков
23. А. Камнев
24. З. Каплин
25. Ц. Карнов
26. З. Катушкин
27. Р. Катушкин
28. А. Клинов
29. Р. Клинов
30. Р. Колесов
31. А. Компотов
32. А. Контуров
33. А. Круглов
34. А. Крючков
35. А. Кубиков
36. О. Кубинский
37. А. Линзов
38. А. Лисов
39. А. Мальтусов
40. У. Множителев
41. З. Мостов
42. А. Мостиков
43. А. Несложнов
44. О. Нидерландский
45. Р. Обручев
46. Т. Оков
47. А. Очков
48. З. Очков
49. А. Палочкин
50. Р. Пальцев
51. А. Паров
52. А. Повторов
53. З. Повторов
54. А. Приборов
55. З. Приборов
56. А. Простов
57. З. Простов
58. Н. Простов
59. О. Простов
60. Р. Простов
61. С. Простов
62. Д. Протонов
63. А. Птицын
64. З. Рафаилов
65. А. Сашин
66. А. Светлов
67. А. Светов
68. З. Сильнов
69. А. Сложнов
70. Б. Сложнов
71. Р. Сложнов
72. А. Старов
73. Р. Старов
74. А. Стеклов
75. А. Стержнев
76. А. Стрелков
77. Р. Схемов
78. Р. Тараканов
79. А. Теплов
80. Р. Теплов
81. А. Токов
82. Л. Толстов
83. А. Томов
84. К. Тото
85. З. Точкин
86. А. Ударов
87. К. Урицын
88. М. Учителев
89. А. Фанатов
90. С. Фонарёв
91. А. Центров
92. А. Цепочкин
93. А. Циклов
94. З. Циклов
95. Р. Циклов
96. Р. Цифров
97. К. Чёртов
98. З. Шариков
99. Р. Шариков
100. А. Шаров
101. П. Шаров
102. А. Ящиков

Поминки организовали Институты Академии Образования, там все шло уже менее принужденно и казенно. Говорили все, говорили добрые и хорошие слова о том, какой он был талантище, как необходимо сохранить этот бесценный опыт и развивать его дальше, как трудно стало в последнее время учить детей любить науку, как много стало формализма и т.д. и т.п. В какой-то момент я не выдержал и тоже произнес речь, прозвучавшую полным диссонансом. Она переключила обсуждение и была последней произнесенной речью, дальше были только слова благодарности присутствующим и организаторам с намеком на окончание церемонии. Что же я такого сказал? Я спросил всех, а нужны ли нам сейчас физики? Мог бы Саша, начав свою карьеру сейчас, достичь таких выдающихся результатов? Попробую ниже развить свое выступление, которое было, разумеется, намного короче, но, может быть, резче.
Размышлизмы
(Историческая часть написана вместе с Натальей Фокиной, а также при очень полезном обсуждении вопросов с Леонидом Кириевским)

Здесь я отхожу от стиля чистых мемуаров. Но всё же это не научная статья. Поэтому приношу извинения за то, что изложение будет не слишком стройным, а многие отступления будут либо продолжением мемуаров, либо выражением эмоций автора. Одним словом – Размышлизмы.

Нужны ли государству ученые

Вопрос этот не такой уж праздный, как может нам показаться с первого взгляда. И отнюдь не риторический. Не всякая страна способна развивать науку. Она давно вышла из мелких лабораторий и стала по большей части очень затратной. Если воспользоваться аналогией, то можно, например, рассмотреть параллельные тенденции в развитии кинематографа. Еще не так давно чуть ли не каждая страна (а в СССР – каждая республика) имели свои киностудии. Сейчас киноцентров осталось меньше, чем пальцев на руках. Большие затраты на съемки современных фильмов при высоких рисках и, стало быть, низкой экономической эффективности не под силу даже большинству довольно богатых государств. Но есть еще и не экономические факторы.
Если, например, говорить о России, то можно вспомнить Салтыкова-Щедрина. Обсуждая вопрос о мотивационной части указа («За рубежом»), он привел один из ее вариантов примерно в такой форме: « Понеже в собственных Платонах и быстрых разумов Невтонах Российская Земля не нуждается …» И это не спроста. Вопрос о том, нужны ли Государству умные, талантливые и образованные люди, стоит у нас давно. Феодальные правители России относились к ученым, как к потенциальным смутьянам. Они предпочитали пользоваться услугами иностранцев, как людей не заинтересованных кровно в каких-либо изменениях в самой России.
Петровская Академия говорила на немецком языке. М.И. Ломоносов был первым, кто озаботился именно русским образованием и русской наукой. Он еще 1759 году занялся устройством гимназии и составлением устава для неё и университета при Академии, причём всеми силами отстаивал права низших сословий на образование.
Александр I сделал попытку создать собственную кузницу кадров госчиновников из талантливых дворянских детей – Царскосельский Лицей. Его эксперимент можно считать успешным. Лицей воспитал много государственных деятелей: 70% выпускников достигли генеральского звания или чина тайного советника. Но, на мой взгляд, в самый первый выпуск (30 человек), когда все работало на энтузиазме основателей, проходило, как яркий эксперимент, не обросло еще формализмом и не попало под усиленный контроль власти, Лицей воспитал плеяду самых ярких личностей. Среди них, может быть, крупнейшего государственного деятеля России – А.М. Горчакова, выигравшего Крымскую войну политическими средствами. И это в тот момент, когда военными средствами она была начисто и позорно проиграна. М.А. Корфа, ставшего Государственным секретарем и сделавшего Императорскую библиотеку одной из лучших в Европе, великого А.С. Пушкина и т.д. Но, кроме этого, он воспитал Декабристов. Последнее было учтено в дальнейшей его работе, в нее были внесены серьезные коррективы, как по подбору контингента учащихся и преподавателей, так и по учебным программам. В результате ярких личностей за сто лет своего последующего существования он дал почти столько же, сколько в первых своих выпусках.
Но Александр I не только сделал попытку создать собственную кузницу кадров госчиновников из талантливых дворянских детей, в 1802 году создал Министерство народного просвещения, где проходила разработка нового школьного устава и проведение в жизнь учебной реформы. В 1804 году был издан «Устав учебных заведений, подведомых университету», в котором определялись правила и требования, структура образования в стране и система управления учебными заведениями. Новая система образования предусматривала четыре ступени: высшая — университеты, средняя — гимназия, промежуточная — уездные училища, низшая — приходские училища. Все четыре ступени преемственно были связаны между собой: предшествующая ступень являлась основой для перехода учащихся на новую — высшую. В основу системы образования были положены приходские училища. Тогда же была определена государственная школьная идеология «Православие, самодержавие и народность». Она дала свой эффект. Всплеск талантов в русской истории 19-го – начала 20-го веков явился одним из её результатов.
В царской России отношение к научному образованию определялось минимальной необходимостью. Требовалось не слишком далеко отставать от Европы, где у Империи было больше врагов, чем друзей. Но большая часть населения проживала в сельской местности и получала лишь элементы начального и церковного образования. Те немногие, кто осваивал навыки чтения, читали, главным образом, Евангелие и Псалтырь. Других книг почти никто не знал. В дворянской среде культивировалось гуманитарное и военное образование. В среде рабочих — профессиональное образование, позволявшее воспроизводить рабочую силу. Купцы, лавочники и другие работники сферы обслуживания старались дать детям коммерческое или юридическое образование, обеспечивающее либо продолжение профессии, либо переход на госслужбу. Кто был мотивирован на занятия наукой? В основном дети нарождавшейся интеллигенции и совсем небольшое количество любознательных представителей аристократии и среднего класса. Наука не была в фаворе и не приносила ни славы, ни положения, ни денег. Соответственно и отношение к ней было, как к блажи отдельных индивидуумов, склонных к праздному времяпровождению. Исключение одно время составляли география и история, которые более всего соответствовали имперским амбициям.
Несколько обособленно развивалась еврейская община. Большая часть её проживала в черте оседлости, но евреи никогда не были крепостными. Антисемитизм властей, не позволявший их детям на равных правах с другими национальностями становиться военными или государственными чиновниками, мотивировал родителей давать им образование, позволявшее либо работать в торговле, либо в образовании, либо в финансах. Самые успешные из них попадали в квоту (обычно от 3% до 10% в зависимости от места и времени), позволявшую продолжать образование, вплоть до высшего. Высшее же образование позволяло не только жить и работать за пределами черты оседлости, но и «вытаскивать» за собой 2-3 соплеменников. Это давало сильнейшую мотивацию родителям и их детям к получению хорошего образования в пределах возможностей. Важным фактором жизни общины было также исторически сложившееся уважительное отношение к образованным людям. Сначала это носило исключительно религиозный характер, поскольку все правовые вопросы решались работниками культа. Но с ростом роли гуманитарных и естественнонаучных знаний в жизни людей уважительное отношение смещалось в их сторону. За многие годы естественного отбора уровень образования значительно поднялся. Как уже говорилось, евреи никогда не были крепостными, и это наложило свой отпечаток на образ жизни общины. В среде свободных людей (хоть и свободы эти были ограниченными) развивались ремесла и искусства, было довольно много художников и музыкантов. Революционные изменения в России «выплеснули» всё это на волю. Отток интеллектуального потенциала России за рубеж создал ниши, которые быстро заполнялись новыми силами. После отмены ограничений в самом начале 20 века количество студентов-евреев в некоторых ВУЗах доходило до 50% (что, правда, тут же вызывало ограничения, принимаемые на местном уровне). Не удивительно, что в революционном движении, развернувшемся в России, евреи стали самой активной частью.
Революция 1917-го года привела к массовому оттоку аристократии и дворянства из России. Тех, кто не уехал, либо уничтожали, либо поражали в правах. Затем принялись за уничтожение интеллигенции, не поддержавшей репрессивный режим. Дети оставшейся части интеллигенции, а затем и зажиточных крестьян, купцов и попов были ограничены в возможностях получать полноценное образование, поскольку представляли силы, не поддержавшие революцию и потенциально опасные для нее. Одновременно революция сняла остававшиеся антисемитские препятствия. Как я уже писал выше, в результате значительная часть еврейской общины России пришла в сферу управления, науку и культуру. В отсутствие серьёзной конкуренции со стороны других национальностей они заняли в этих сферах высокие посты. А это означало, что и в возрождении науки и искусства им суждено было играть главные роли. А возрождение складывалось сложно.
Вот, что пишет в статье «Проблемы России: Власть и Наука» о ситуации в послереволюционной России академик С.П. Новиков (он продолжатель рода крупных ученых и интеллигентов, ведущего своё начало задолго до революции 1917 года, и знает историю не из учебников):
«За большевистский изоляционизм, начиная с 17 года, за изгнание и изничтожение большого количества инженеров, ученых, дворян, купцов, так называемых кулаков и вообще ценных людей, способных хорошо работать, придется платить. … После окончательного разгрома научно-технической интеллигенции в период 1929-1933 годов, когда многих арестовали, не брали в ВУЗы обычных студентов, заменив их малограмотными парттысячниками. … Потом, однако, Сталин увидел, что получаются не инженеры, а одни диверсанты, и все это отменил, полностью нормализовал образование,
учредил ученые степени в 1935 году. Своих кадров уже почти не было. Все основные инженеры на стройках 30х годов–иностранцы. Лишь недавно я узнал, что метро проектировали английские инженеры, про Магнитку и ГАЗ все знали и раньше. Много потом взяли с Запада, скопировали у союзников, привезли после войны из Германии. Обучили много своих, наконец.»
Сейчас, по прошествии времени, мы можем оценить события тех времен трезво. В возрождении науки и искусств еврейская община России сыграла важнейшую роль. Наука в СССР вышла со временем на передовые позиции в мире. Но возрождение научной интеллигенции и развитие общества шли разными путями, что привело к их конфликту и явилось одним из источников новой волны антисемитизма.
А именно, понятно, что дети интеллигенции больше других имеют мотивацию получать хорошее образование, а часто и просто продолжать линию своих родителей. Другими словами интеллигенция самовоспроизводится. Расширение происходит и за счет притока «снаружи» в эту среду. Какой мог быть приток после революции 1917 года и гражданской войны. Это были воины Красной армии и выпускники рабфаков (ФЗО). И те и другие не имели хорошего среднего образования. Наборы происходили без конкурсов, отсев был в процессе учебы. Понятно, что многие получали дипломы незаслуженно, потому что выгнать слишком много народу из учебного заведения нельзя без больших неприятностей для себя. Это большое число «дипломированных полузнаек» не могло работать по специальности и старалось перейти в управленцы. Управленцы самовоспроизводились также, а с развитием экономики их роль в обществе усиливалась. В однопартийной системе это сводилось к тому, что КПСС (ВКПб) должна была контролировать все области жизни. При этом сама она напоминала клуб закрытого типа. Так создавались условия возникновения диктатуры, что собственно и произошло. Сталин, захватив власть, в целях укрепления своих позиций начал убирать с пути и из своего окружения соратников, а поскольку среди них большинство были евреи, то всё это, если сначала только выглядело как проявление антисемитизма, то затем и стало таковым. Сейчас, благодаря той части архивов, которая была рассекречена, мы хорошо знаем, что отношение Сталина к евреям было не лучше, чем у Гитлера. И кто знает, что бы случилось дальше, проживи он дольше. Я не хочу углубляться в историю, но этот маленький экскурс мне нужен, чтобы объяснить некоторые аспекты дальнейших реформ образования в СССР.
Итак, придя к власти, большевики, разрушили всю систему до основания. Взамен они провозгласили утопический проект немедленного создания всесторонне развитой гармонической личности. К февралю 1918 г. все учебные заведения России были переданы в ведение Наркомпроса, в 20-е цвет гуманитарной науки «гуманно» выслан в эмиграцию, и образование стало превращаться в один из идеологических рычагов воспитания нового человека. Жуткий бы получился Homo soveticus, но природа сопротивлялась, и ничего не вышло. Ведь если бы не сопротивлялась, то вряд ли у нас были бы наши великие Академики, да и мы, пожалуй, пели бы вариации на тему «Взвейтесь кострами» и упивались бы стихами Демьяна Бедного. Упор на идеологическую работу сохранился до сих пор. Посмотрите, на тех, кто приватизировал всё: землю, недвижимость и производственные активы, оставшиеся от СССР. Это же комсомольская и партийная элита. Их и учили служить не отечеству, а хозяину, и когда возникла нужная ситуация они, как и бандиты, плюнули на законы и быстро всё прибрали к рукам. Если посмотрите на сепаратистов, возглавлявших бандформирования, то увидите, что и они (по крайней мере, первые) из той же среды. Порочная идеология, не имевшая ничего общего с социалистическими идеями, порождала чудовищ. А холуйский быт превратил их в мизантропов, для которых народ – это быдло.
Но вернемся к годам становления Советской власти. Комиссары комиссарами, а нужды промышленности требовали создавать и научно-технические кадры. Поэтому задача воспитания этих кадров стояла остро. Но и это образование было не для всех (самый знаменитый ректор МГУ – Иван Георгиевич Петровский не мог поступать в университет, поскольку был поповским сыном) и также сопровождалось серьезной идеологической обработкой. Осколки тех времен долетели и до наших дней. Один из них мог меня зацепить еще в ранней молодости. В 1963 году я поступил на Мехмат МГУ. На первом курсе семинарские занятия по Истории КПСС у нас в группе вел некто Мельников (имя-отчество уже не помню). Этот человек был из плеяды, воспитанной в те самые времена. Он постоянно цитировал Ленина, но особо любил повторять, что не ошибается тот, кто ничего не делает. Будучи наивным юношей, я спросил его, а в чем ошибался сам Ленин. С тех пор я усвоил, что логика – наш враг в общении с преподавателями общественных дисциплин, а также с людьми, обладающими какой-нибудь властью. Я бы, наверное, не окончил МГУ или прожил бы пару семестров без стипендии, но Бог его призвал до того, как мне пришло время сдавать экзамен по Истории КПСС. И это было как раз во времена «Хрущевской оттепели», правда, уже в ее конце.
Возвращаюсь к вопросам образования и, особенно, к развитию Высшей школы, Науки и Техники тех времен. Наука возрождалась в довоенный период, хотя и медленно. Возникли крупные научные центры в Москве, Ленинграде, Харькове. Но развитие промышленности отставало, да и уровень её был не такой, чтобы сильно стимулировал развитие важнейших направлений. Почти все исследования были прикладными, на развитие фундаментальных исследований денег практически не выделялось. Сильнейшим тормозом была система управления, сильно бюрократизированная, политизированная и возглавляемая дилетантами. В результате этой политики в первые же дни Великой Отечественной Войны мы потеряли почти всю свою технику. Довольно долго воевали на английской и американской. А ведь такой результат предсказывался на дискуссиях в Госплане за три года до войны. Но тогда победили Ворошилов (считавший, что деревянные самолеты эффективнее, поскольку их можно создать больше), Буденный (утверждавший, что конница и кавалерия эффективнее танков, поскольку маневреннее их и не требуют бензина) и другие им подобные, ненавидевшие ученых выскочек (полагая справедливо, что если бы те победили в дискуссиях, то им бы не сдобровать – такое уж было время). Война в Испании подтвердила правоту «выскочек», но время было потеряно, да и людей, способных на преобразования почти не осталось. Поэтому, в частности, война началась для нас с крупнейших поражений.
Серьёзный скачок в развитии физики, математики, химии, металлургии произошёл за время войны. Он оказал существенное влияние на послевоенное развитие образования и науки. Мало кто помнит уже, что в послевоенные годы обязательным и бесплатным было семилетнее образование. В старшие классы переходило не более 40% выпускников семилетки (в разные годы от 20% до 40%). Учеба в старших классах была платной. Шли, как правило, те, кто был настроен на учебу и думал о высшем образовании. Программы учебных дисциплин были более углубленными, при этом основной упор делался на естественнонаучные предметы. Кроме того, мужское и женское образование шло раздельно. Конечно же, уровень выпускников школ в те годы был намного выше, чем сейчас, когда у школьников нет такой мотивации. Но и тогда в высшие учебные заведения поступала примерно половина выпускников средней школы. При этом и лучшие выпускники техникумов и училищ также имели возможность поступать в ВУЗ сразу же по окончании своего среднего специального учебного заведения. Но это были единицы. Остальные могли поступать, отработав определенный срок по своей профессии. Таких было также не много. Для жителей сельской местности, не получавших паспорта и лишенных таким образом права покинуть своё место жительства, это была одна из возможностей вырваться из феодального плена. Кроме того, самое первое время после войны часть студентов состояла из вчерашних фронтовиков. Это были люди прошедшие серьёзные испытания, понимавшие важность образования, привычные к тягостям. Конечно же, они имели сильную мотивацию. Но и их было не так уж много, да и этот источник быстро иссяк. При таком серьезном отборе уровень студентов в ВУЗах был достаточно высок, а соответственно высок был и уровень выпускаемых специалистов.
Благодаря описанной селекции появилась тенденция к возникновению новой элиты. Образованные родители нацеливали своих детей на получение глубокого образования. Интеллектуальная элита воспроизводилась, и попасть в нее со стороны становилось все сложнее из-за сильной конкуренции. При этом, поскольку в возрождении науки и искусств еврейская община России играла важную роль, то в этих сферах деятельности оказалось много евреев. И наоборот, разгром административного и партийного аппарата, проведенный Сталиным, привел к тому, что в нем евреев стало очень мало. Партийная элита теряла позиции в ВУЗах и в НИИ. Поэтому особенно сильно партийные органы стал волновать национальный и партийный состав новой научной элиты, влияние которой возрастало на фоне резкого падения авторитета руководства, начавшегося во время чисток. Вот, один из ярчайших документов того времени, письмо Юрия Жданова в ЦК ВКП(б):

23.10.1950

Заведующий отделом науки и высших учебных заведений ЦК ВКП(б) — в секретариат ЦК ВКП(б) о преобладании евреев среди физиков-теоретиков

Секретарю ЦК ВКП(б) тов. СУСЛОВУ М.А.
О ПОДБОРЕ И РАССТАНОВКЕ НАУЧНЫХ КАДРОВ В АКАДЕМИИ НАУК СССР

В ряде институтов Академии наук имеет место тенденциозный подбор кадров по национальному признаку, что ведет к образованию среди научных сотрудников замкнутых националистических групп, связанных круговой порукой. В институте физических проблем среди заведующих лабораториями русских только 20% и 1 член ВКП(б). В отделе теоретической физики, руководимом Ландау, все руководящие научные сотрудники евреи, беспартийные. Академик Ландау подбирает своих сотрудников не по деловым, а по национальным признакам. Аспиранты нееврейской национальности, как правило, уходят от него как «не успевающие». В руководимом Ландау семинаре по теоретической физике нет русских. Среди руководящих научных сотрудников лаборатории технических применений половина евреев, нет ни одного коммуниста. Расчетная группа, возглавляемая доктором физико-математических наук Мейманом Н.С., наполовину укомплектована лицами еврейской национальности. В составе работников группы только один член ВКП(б).
В руководстве лабораторией Института физической химии, в которой ведутся работы по специальной тематике, евреев около 80%. Все теоретики института (Мейман, Левич, Волькенштейн, Тодес, Олевский) — евреи. Заведующий конструкторским отделом, ученый секретарь, заведующий снабжением, заведующий распределением импортных реактивов также являются евреями. Бывший директор Института академик Фрумкин и его заместитель Дубовицкий создали круговую поруку и семейственность. За период с 1943 по 1949 гг. под руководством Фрумкина, Рогинского и Ребиндера подготовили докторские и кандидатские диссертации 42 чел., из них евреев 37 чел. В Физическом институте им. Лебедева из 19 заведующих лабораториями русских 26%, евреев 53%. В оптической лаборатории, руководимой академиком Ландсбергом, в составе старших научных сотрудников русских 33%, евреев 67%. В Институте экономики из 20 докторов наук только 7 русских.
В некоторых отраслях науки сложились монопольные группы ученых, зажимающих развитие новых научных направлений и являющихся серьезной помехой в деле выдвижения и роста молодых научных кадров. Так, например, среди теоретиков-физиков и физико-химиков сложилась монопольная группа: Ландау, Леонтович, Фрумкин, Гинзбург, Лившиц, Гринберг, Франк, Компанеец, Мейман и др. Все теоретические отделы физических и физико-химических институтов укомплектованы сторонниками этой группы, представителями еврейской национальности. Например, в школу академика Ландау входят 11 докторов наук, все они евреи и беспартийные (Лившиц, Компанеец, Левич, Померанчук, Смородинский, Гуревич, Мигдал и др.). Сторонники Ландау во всех случаях выступают единым фронтом против научных работников, не принадлежавших к их окружению. Ландау и его сторонниками были охаяны работы проф. Терлецкого по теории индукционного ускорителя и теории происхождения космических лучей, имеющие серьезное научное и практическое значение.
Ю. ЖДАНОВ
РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 132. Д. 276. Л. 14—15. Подлинник.

Изучая документы той эпохи, можно видеть, как быстро нагнеталась обстановка, как готовился новый большой погром (после разгрома биологии, начавшегося на сессии ВАСХНИЛ в 1948 году). Коллективизация и физическое уничтожение зажиточного крестьянства тоже начиналось с такого же анализа дел в сельском хозяйстве. Только там речь шла не о евреях, а о кулаках и зажиточных крестьянах. Усиление роли кулака в деревне вело к ослаблению партийной власти над селом. В общем, процесс, как говорится, пошел. Начался «процесс врачей», который должен был перерасти в процесс над физиками и химиками. Но тут скончался Вождь (возможно и не без помощи своего окружения).
После смерти Сталина действительно начались какие-то поползновения на пересмотр роли партии в жизни общества, возникла и начала укрепляться пропаганда технократической системы управления. Самое простое решение для укрепления роли партии в такой ситуации – растворить интеллигенцию в толпе и создать некую ее видимость, или пришлось бы вернуться к методам, только что осужденным. В таких вопросах аппаратчик даст сто очков форы любому ученому. Возникла идея Всеобщего Среднего Образования. Объясняли, что нечего растить белоручек, получающих высшее образование. Пусть они сначала научатся работать напильником, варить обеды, шить одежду и т.д. – это поможет им быть ближе к жизни и вырастит из них настоящих специалистов. Таким было официально заявленное главное побуждение к проведению реформы образования.
С другой стороны, война, а особенно успехи Германии и США в создании нового оружия заставляло наше руководство думать о создании собственных научных кадров. Гигантские усилия и большие средства, израсходованные в ослабленной войной стране, дали заметные результаты. Безопасность страны была обеспечена. Более того, по целому ряду направлений в науке СССР вышла на первые позиции в мире. С конца войны и до средины 60-х годов ученые получали серьезную поддержку со стороны властей. Наука стала престижной.
Итак, возникло два основных побуждения к реформе системы образования: с одной стороны возрастающая потребность в научных кадрах, а с другой стороны желание партийной элиты усилить свое влияние в среде интеллигенции. Реализация этих идей требовала прямо-таки противоположных подходов. И вот в 1958 году отчасти под влиянием нескольких ученых, создававших оружие для СССР и реально ощущавших кадровый голод в стране, Н. Хрущев подал знаменитую записку в ЦК КПСС «Об укреплении связи школы с жизнью и о дальнейшем развитии системы народного образования в стране». В ней впервые прозвучали слова о целесообразности специализированного обучения талантливой молодежи. Затем в центральной прессе прошла дискуссия по проблемам образования. В ней приняли участие крупнейшие ученые, среди которых были академики: Н. Семенов, Я. Зельдович, А. Сахаров, М. Лаврентьев, А. Колмогоров и др. Тогда и прозвучала идея создания специализированных школ и интернатов для одаренных детей, как наиболее эффективного метода отбора и подготовки будущего контингента высшей школы, который и должен обеспечить научный и технический прогресс в стране. Наиболее интересны, на мой взгляд, были предложения Нобелевского лауреата Н. Семенова. Он предлагал заключительную часть школьного образования сделать специализированной. Тогда уже существовали профессионально-технические училища, готовившие кадры для промышленности: слесарей, токарей, столяров, электриков, машинистов, швей и т.п. По его мнению, точно так же можно было бы создать училища с углубленным изучением математики, физики, черчения и т.п., где учащиеся также получали бы стипендию, а иногородние жили бы в общежитиях. Выпускники могли бы работать на низших должностях в лабораториях, конструкторских бюро и т.п., а также быть главным источником абитуриентов в ВУЗ’ах.
Но партийная бюрократия провела свои «реформы». Срочно было введено всеобщее одиннадцатилетнее обучение с трудовой практикой. Производственной базы в большинстве школ не было, поэтому там обучали шоферскому делу, шитью на швейной машинке т.п. Часть школ, где была такая возможность, закрепили за ближайшими предприятиями, куда школьники ходили на практику один день в неделю. За редким исключением заводы к этому не были готовы, и поначалу чуть ли не главной задачей руководителей такой практики была не дать школьникам сломать очередной станок или повредить оборудование.
Автор этой статьи сам после 9-го класса ушел работать на завод. Поскольку он был серьезным радиолюбителем (за счет самообразования), то ему дали высокий 3-й разряд (и, значит, приличный оклад) и взяли в исследовательскую лабораторию, где работали кандидаты технических наук, закончившие МИФИ, МФТИ и Таганрогского Политеха, а рядом с ними такие же, как он, мальчишки-радиолюбители. С какой же ностальгией я вспоминаю ту атмосферу творчества, которая царила в лаборатории. Но это было вовсе не в рамках реформы, это было мое везение – когда способный ребенок попал к талантливым педагогам. Для большинства же трудовая практика была просто отбыванием повинности.
Одиннадцатилетнее обучение дополнили льготами при поступлении в ВУЗы для определенных категорий граждан (рабочих, крестьян, военнослужащих и национальных кадров). Это все позволяло в ближайшей перспективе повысить управляемость системы, но подрубало в корне попытку срочно ликвидировать дефицит научных кадров.
Главная проблема для власти, как всегда, состояла в том, что при нормальном проведении реформы возникала опасность воспитать вместе с квалифицированными кадрами новых вольнодумцев. И эта опасность перевешивала всякий раз, когда ставился вопрос о реформе образования. И в царской России, когда возникала идея распространить опыт Александра I, и в более поздние времена. Реформы образования всегда наталкиваются на дилемму, решать которую приходится власти:
а) можно учить мыслить и развивать индивидуальные способности – это наверняка эффективно для развития науки, но требует солидных затрат и, что ещё хуже, необходимое для этого свободомыслие приводит к появлению в качестве побочного продукта – вольнодумцев (смутьянов, диссидентов и т.п.);
б) можно выращивать исполнителей, но при этом эффективность государственного управления будет снижаться, производительность подать, бюрократия усиливаться, а наука будет развиваться где-то в других местах.
И при этом, как показывает мой жизненный опыт, опасность смуты в последнем случае не исчезнет. Она ведь не зависит от образования, а зависит от возможности решать проблемы правовыми методами. Линия развития а) предполагает расширение свобод личности, ведет к разрушению авторитаризма и развитию демократии. Линия б) наоборот – к усилению авторитаризма, к возникновению диктатуры. В не слишком образованном, но бюрократизированном обществе в отсутствие правовых возможностей протест принимает менее осмысленные, более примитивные формы такие, как экстремизм, радикализация традиционных и религиозных учений, терроризм и т.п.
Итак, аппаратные демагоги пыталась, как всегда «заболтать» реформы, о которых говорили ученые. Требовалось проявить решительность. И вот в 1963 году, можно сказать полулегально, академики С. Соболев и М. Лаврентьев создают физико-математическую школу-интернат в Новосибирске. Тогда же по инициативе академика И. Кикоина была подготовлена записка в ЦК КПСС по поводу создания физико-математической школы-интерната при МГУ, подписанная: А. Шокиным, В. Калмыковым, П. Дементьевым и С. Зверевым – четырьмя министрами, возглавлявшими всю оборонку, президентом АН СССР М. Келдышем, министром высшего образования В. Елютиным, министром просвещения Российской Федерации Е. Афанасенко, ректором МГУ И. Петровским и самим И. Кикоиным, который фактически тоже был министром – он возглавлял целую отрасль, занимавшуюся обогащением урана. Я специально перечислил всех «подписантов», чтобы было понятно, какие силы пришлось задействовать. Благодаря таким силам, кроме уже существовавшего Новосибирского интерната были созданы физико-математические школы-интернаты при трех крупнейших университетах страны (при МГУ, ЛГУ и КГУ).
И вовремя были созданы. Через пару лет начались выступления ученых, то в защиту одного, то в защиту другого из репрессированных властями диссидентов. Это были всего лишь навсего письма, обращенные к нашему руководству, но их эффект был равен эффекту от брошенной террористом бомбы. В результате был принят ряд постановлений об усилении идеологической подготовки кадров, о повышении партийного контроля в образовании и науке и т.п. Итогом стал фактический разгон только-только начавшей формироваться в период «оттепели» творческой интеллигенции страны, отъезд ее за границу или уход в другие сферы деятельности. К руководству во всех областях жизни пришли партийные чиновники. Эта административная революция и соответственно новый передел во власти привели к распаду науку, затем, как следствие, промышленность, а потом и главенствовавшую идеологию, и страну. Потом последовали годы борьбы за выживание, когда было не до науки. Потом …
В конечном счете, мы пришли к тому, что Наука и Образование сильно «посерели», особенно это касается руководства. Если что-то еще и делается, то силами «детей хрущевской оттепели». А промышленность некоторое время оставалась на уровне 80-х годов. Сейчас ее практически нет. В последние годы вся наукоемкая продукция поступает к нам с Запада. Или собирается здесь по западным лицензиям. Существует мнение, и достаточно распространенное, о том, что Наука нам уже не по зубам, что мы отстали безнадежно. Но не следует забывать, что нефть, газ, уголь и металлы не только имеют тенденцию к удорожанию, но и к истощению. Например, нефть. Ее извлекаемые запасы на балансе страны порядка 10 млрд тонн, а мы добываем примерно 0,5 млрд тонн в год. С газом и углем чуть лучше, но не намного. Что с нефтью будет дальше? Или, может быть, правильно спросить, что дальше будет без нее. Чем будет торговать Россия? Что будет производить? Как будет обеспечивать свою безопасность? Наша элита (да, вчерашние Никто, а сегодня – Элита), изображая из себя на публике Ианушку-дурачка, надеющегося на чудо, которое должна принести Золотая рыбка, давно уже скупает активы за рубежом, собираясь переселиться при первых же проявлениях смуты в этой стране. Но, если случится, что к власти все-таки придут люди, радеющие за свой народ, что они будут делать?
Есть надежда, что в преддверии мирового энергетического кризиса мир скооперирует свои усилия, в поисках новых путей развития. Чем мы можем войти в эту кооперацию? Материальную базу, техническое оснащение для научных исследований Россия предоставить уже не может. Остается только – научные кадры, их подготовка. И здесь у нас пока ещё есть некоторый положительный опыт. И вот теперь вопрос, поставленный в заглавии этого раздела, нужны ли нам ученые? Стоит ли реанимировать нашу Науку? Какие силы могут за это взяться? Какими средствами это можно сделать? Хватит ли для этого материальных ресурсов?
На большинство из поставленных здесь вопросов я не собираюсь здесь отвечать. Но я люблю Науку, я ей посвятил большую часть своей жизни, и мне ее жалко. Однако я не президент, не премьер министр и даже не депутат. От меня мало что зависит. И, если вдруг власть решит, что «в собственных Платонах и быстрых разумов Невтонах Российская Земля нуждается», то ей нужно будет начинать с Образования. Нужно превратить его из «черной дыры» для бюджета в кузницу кадров. И вот здесь я имею немалый опыт, который позволяет мне сказать, что принятая почти во всем мире система образования не эффективна и не может быть эффективной из-за порочности ее основных принципов. То, что написано дальше, не является частью поминальной речи, а являет собой ее логическое продолжение.
Нынешняя система школьного образования не может быть эффективной

— Пушкин, чему равно значение этой неизвестной?
— Нулю, господин учитель.
— Садись Пушкин. У тебя в математике все равно нулю. Пиши свои стихи.
Исторический анекдот

«Павел повесился потому, что не смог вынести постоянные насмешки и прозвища со стороны новой преподавательницы математики, которые стали повторять и школьники. Самая «безобидная» звучала так: «обезьяна, начинающая превращаться в человека». Обычная – «дебил». Он никак не мог даже запомнить таблицу умножения, правильно применять распределительный закон.
Когда комиссия начала расследовать это дело, выяснилось, что он неплохо учился по языкам, очень хорошо по русской литературе. Писал стихи, которые никогда не читал в школе. Но некоторые из них были опубликованы в районной газете под псевдонимом.
Преподаватель математики считалась одним из лучших в городе. Многие родители хотели перевести своих детей в тот класс, в котором она вела занятия. Этого же хотели и родители Павла.»
Из газеты

Математик знает, что его наука в образовании человека играет важнейшую роль. То же самое можно сказать и о физике – если человек не знает законов Ньютона, то разве можно его относить к категории образованных людей, думает он. Но и литератор, и географ, и химик, и биолог, не говоря уж об историках и философах, думают так же о роли своих наук в образовании. С другой стороны, мы знаем много примеров людей, которых мы относим к образованным и даже к той категории, которая зовется «гордостью нации», и которые не знают ни законов Ньютона, ни Менделя. И, более того, не только не знают, как выглядят плоские сечения кругового конуса, но и как он сам выглядит, не представляют. А ведь среди таких людей есть и музыканты, и артисты, и писатели, и политики и … Устанешь перечислять. Но очень вероятно, что придешь к неутешительному выводу о том, что среди успешных с точки зрения общества людей почти никто не знал и не знает математику.
Если рассматривать школьный образовательный процесс с точек зрения специалистов различных областей знания, то получается, что учить надо всему и в немалых объемах. А поскольку это невозможно, группа наделенных соответствующими полномочиями людей определяет круг предметов для изучения. А само школьное образование понимается, как освоение некоего универсального минимума знаний. Специализации, появившиеся в последние годы, на деле означают лишь дополнительные часы для более глубокого освоения нескольких предметов, чаще всего, из того же минимума. Так было устроено классическое образование, так же устроено и современное школьное образование. Но классическое образование появилось тогда, когда оно не было обязательным. Образование получал узкий круг людей, стремившихся к получению знаний. Или же оно было вообще индивидуальным, как в большинстве дворянских семей. В последнем случае оно вряд ли было классическим в полном смысле этого слова, хорошие гувернанты не мучили детей тем, что им не дано понять от природы, но развивали те из способностей, которые проявлялись естественным образом. Поэтому их ученики часто в самом раннем детстве могли, кто написать сочинение о причинах поражения Ганнибала, кто сочинить поэму или написать симфонию, кто просуммировать арифметическую прогрессию и т.д. и т.п. Государственный Аттестат зрелости тогда не выдавался, и многие государственные деятели работали, не зная ни математики, ни физики с химией.
Мысль о всеобщем образовании начала реализовываться во времена, когда в мире господствовала идея всеобщего равенства. Причем мысль эта исходила из узкого и неверного трактования самой идеи – не как равных правовых возможностей, а как равенства способностей и отрицания или, по крайней мере, снижения роли индивидуальных особенностей. Переход ко всеобщей системе образования радикально поменял контингент учащихся и, если бы инициаторы этого перехода задумались немного над целями и методами школьного обучения, то оно могло бы выглядеть принципиально иначе. Но так уж распорядилась история, что в эти ответственные моменты сказать что-нибудь о том, что люди по своей природе и способностям уже настолько различны, что никакого равенства в их знаниях, навыках и побуждениях не может быть, означало в разные времена от «проявить отсутствие политкорректности» до «потерять голову» в прямом смысле. В результате – имеем, что имеем. Критиковать можно много и долго, но моя цель попробовать донести до слышащих иной подход к построению системы образования, о котором я думал многие годы своей жизни.

Итак, будем считать, как это принято, что целью изучения любого предмета является достижение его понимания до уровня, позволяющего как минимум использовать этот предмет в жизни и как максимум развивать его дальше. Чтобы мои дальнейшие рассуждения были доходчивее, совершим инверсию: представим себе, что речь идет не о преподавании математики или физики, а о преподавании музыки. Это поможет нам посмотреть на предмет нашего обсуждения как бы со стороны, и потому менее эмоционально. Так, примерно, как может смотреть на преподавание математики преподаватель литературы или музыки.
Итак, пусть речь идет о музыкальном образовании. Стоит совершить такую инверсию, как в глаза бросается очевидный факт – то, что, оказывается, существуют люди глухие, причем многие из них от рождения. Что значит дать им музыкальное образование? Научить этих бедняг, глядя на метроном, в заданной последовательности стучать нужными пальцами по нужным клавишам с четко отрепетированной силой. Я однажды был свидетелем такого фокуса, но от увиденного хотелось плакать – это была игра плохого автомата (ибо автомат можно отрегулировать, а здесь исполнитель не слышит своих ошибок). В любом случае, если речь не идет о подготовке циркового номера, то такое «образование» похоже, скорее, на издевательство, чем на гуманную акцию. Но и в случае циркового трюка мы достигаем совсем не той цели, которая может быть поставлена перед обучением. Не будет исполнитель чувствовать музыку и получать от нее наслаждение, и уж тем более сочинять ее. А что говорить о заучивании из учебника или какой-нибудь книги по музыкальной литературе цитаты типа: «Пиццикато на контрабасе, которым заканчивается финальная часть, напоминает удары комьев земли о крышку гроба». Этот блестящий, замечательный, на мой взгляд, образ смахивает на проявление садизма по отношению к глухому человеку.
Есть, кажущееся на первый взгляд, маленькое исключение – это потерявший или теряющий слух профессиональный музыкант. История знает некоторое число подобных случаев. Например, Л.-В. Бетховен, терявший на склоне лет слух, продолжал исполнять на фортепиано свои произведения и, более того, время от времени дирижировал оркестром. Но мы знаем по воспоминаниям многих из современников Л.-В. Бетховена, что эта его исполнительская деятельность воспринималась ими двояко: с одной стороны, как человеческий подвиг, а с другой – вызывала жалость, поскольку качество исполнения было практически никакое. Но на самом деле исключения такого рода ими не являются, ибо профессионал – это не ученик. Для того чтобы стать профессионалом, необходимо пройти обучение, причем в другой категории учеников (заведомо не глухих).
Что же бывает, когда мы с завидной настойчивостью не хотим признать существование «глухих»? Из года в год где-нибудь повторяется одна и та же история. Учительница математики (очень даже неплохая по отзывам школьников) терроризирует ученика, который не понимает даже самых простых вещей, не может сделать никаких логических выводов. Она постоянно отчитывает его за то, что он не пытается разобраться в простейших (на ее взгляд) понятиях, до девятого класса так и не усвоил распределительный закон умножения и т.п. Высмеивает язвительно, обзывает его кретином, над ним смеются почти все. В результате он пишет записку маме, что не может жить идиотом в этом мире, и вешается. Начинается расследование и выясняется, например, что по литературе он был один из лучших в классе, имел приличные знания по иностранному языку, хорошо рисовал. Я спрашиваю, а что если бы танцы были такими же обязательными в школе, как математика или литература, как бы отнеслись к человеку на костылях? Так же издевались бы? Вряд ли, внешние дефекты слишком заметны. Вот так же мне всегда были заметны те, кого я называю «глухими» к математике. У меня были студенты, которые наизусть (!) заучивали доказательства теорем, не понимая при этом их по-существу. Я скрепя сердце, ставил «удовлетворительно», понимая, что они не прыгнут выше головы, но, слава Богу, и не будут применять нигде математику. Хуже бывает, когда ее применяет в своих работах человек, понимающий предмет поверхностно. То же самое можно сказать и по отношению и к литературе, и к химии, и к чему угодно. Жалко, что никто это не исследует.
Мы начали с глухих, а теперь разобьем условно всех учащихся на три группы:
группа А состоит из тех, кто любит музыку, имеет музыкальный слух и получает удовлетворение от занятий музыкой;
группа Б состоит из тех кто имеет хороший и удовлетворительный слух, может получать удовольствие от прослушивания, но не получает удовольствия от занятий музыкой и не с ней связывает свое будущее;
группа В состоит из людей, не имеющих музыкального слуха (включая глухих).
По моим наблюдениям (не претендующим на научную точность) группа А составляет от 5% до 10% от общего числа учащихся, группа В составляет от 10% до 30%, наконец, группа Б составляет от 70% до 80%. Это, в свою очередь, означает, что при идеально (!) поставленных обучении и аттестации результат был бы следующим: группа А получила бы по данному предмету «отлично», группа Б – «хорошо и удовлетворительно», группа В – «неудовлетворительно».
На деле же ситуация складывалась бы еще хуже. Преподаватели этой дисциплины также не одинаковых способностей. Распределение их по педагогическим способностям примерно такое же, как и по слуху:

группа Х – способные, творческие педагоги (5% — 10%);
группа Y – хорошие и средние педагоги (50% — 70%);
группа Z – посредственные педагоги (20% — 40%, с двойками ВУЗ’ы не выпускают).

Что же из этого вытекает? Можно представить себе такую модель:
1. Часть группы А попадает к педагогам группы Х (сильно повезло всем) и получат оценку «отлично».
2. Часть группы А попадает к педагогам группы Y. Можно предположить, что это обучение закончится оценками «хорошо» и «отлично».
3. Часть группы А попадает к педагогам группы Z. Здесь можно ожидать:
«отлично», «хорошо» и «удовлетворительно».
В целом, картина может выглядеть так (для простоты иллюстрации здесь взяты точечные оценки вместо интервальных):

Группа А (5%) Б (75%) В(20%)
X
(10%) Оценка 5 4 3 2 5 4 3 2 5 4 3 2
Доля 0,5% 0% 0% 0% 1% 5,5% 1% 0% 0% 0% 0,5% 1,5%
Y
(60%) Оценка 5 4 3 2 5 4 3 2 5 4 3 2
Доля 1,5% 1,5% 0% 0% 1% 16% 18% 10% 0% 0% 3% 9%
Z
(30%) Оценка 5 4 3 2 5 4 3 2 5 4 3 2
Доля 0,5% 0,5% 0,5% 0% 0% 7,5% 9% 6% 0% 0% 0% 6%

Ясно, что такая модель со случайным распределением учеников между преподавателями ухудшает результат, что видно из сводной таблицы:
Оценка В случае «идеального» преподавания В случае «разнородного» педагогического состава Доля ухудшивших свою оценку
Отлично 5% 4,5% 10%
Хорошо 37% 32% 13,5%
Удовлетворительно 37% 32% 13,5%
Неудовлетворительно 20% 33,5% 67,5%

Чем эта «музыкальная аллегория» отличается от предмета обсуждения? Мы легко соглашаемся с существованием глухих, с отсутствием у людей музыкального слуха, но не желаем понимать, что с математическими способностями (да и со способностями к любым другим наукам) дело обстоит ровно так же. Физическую глухоту определяют приборы. Для определения математической глухоты таких простых приборов нет, поэтому всевозможные способы ее определения (среди которых, я согласен, много шарлатанства) страдают субъективизмом, и не воспринимаются обществом всерьез. Но это вовсе не означает, что проблемы нет. Проблема существует, и гигантские средства во всем мире тратятся, образно говоря, на обучение глухих музыке. Мало того, что эти средства тратятся бесцельно, фактически установка на обязательность этого обучения приводит к выработке комплекса неполноценности у многих школьников и вызывает отвращение к учебе. Вторая часть этой же проблемы, также снижающая эффективность образования, заключается в том, что преподавание ведется на неадекватном уровне, т.е. часть педагогов высокого класса вынуждена учить «глухих», а часть способных учеников обучается у заведомо слабых педагогов.
Между прочим, результаты ЕГЭ косвенно подтверждают мою гипотезу. Как ни опускают планку требований, по каждому из обязательных предметов от 2% до 5% учеников получают неудовлетворительную оценку. Сколько же это трагедий!
Еще хуже дело обстоит с особо талантливыми учениками – «вундеркиндами». Они в среде «способных» составляют невысокий процент. По моим наблюдениям, на районных и областных олимпиадах, где участвовали, в основном, способные ребята, экзамен в Колмогоровский интернат при МГУ успешно сдавали не более 1% участников этих олимпиад. Наконец, работая в Колмогоровском интернате, я отмечал, что особо талантливых математиков было примерно один ученик на два-три класса, т.е. около 1% из числа «вундеркиндов», что составляет примерно 1 человек на 100 – 200 тысяч учеников. Как же мала вероятность такому ученику встретиться с теми Учителями, которые помогли бы ему определиться в своих наклонностях! Существующая система образования отнюдь не способствует увеличению этой вероятности. Более того, уравнительный подход к образованию ведет к тому, что огромное количество людей из группы В фактически лишаются права развиваться, если они не получили возможность попасть в какое-нибудь элитное специализированное (с собственной более «гуманной» программой) учебное заведение в раннем возрасте (музыкальная школа при музыкальном ВУЗ’е, художественная школа, физматшкола, спортивная школа олимпийского резерва и т.д.). Впрочем, существование таких заведений и говорит о кризисе классической системы образования в нашем нынешнем ее понимании.

Как повысить эффективность образования

Очень просто: нужно талантливым детям дать талантливых педагогов-энтузиастов, способных развивать таланты, и ни в коем случае не заниматься педагогическим насилием, т.е.
А) не перегружать учебный процесс и
Б) не учить детей тому, чему учить их бесполезно.
Каким образом это сделать? Давайте разобьем эту задачу на подзадачи и будем рассматривать их последовательно.

1. Где найти талантливых педагогов-энтузиастов. Очевидно, что даже, если бы мы смогли их всех выявить, то их бы оказалось не так много. И уж точно бы на все школы не хватило. А в таком случае рассчитывать на то, что он поедет работать в глухую деревню не стоит. Я не имею в виду единиц-подвижников, речь идет о массовом явлении. Талантливые люди располагаются там, где комфортнее. На них есть спрос, и они могут выбирать. Чаще всего они живут в достаточно больших городах. Но и в провинциальных маленьких городах жизнь имеет свою привлекательность: начиная от спокойного ритма жизни и более чистой окружающей среды до возможности быть признанным и хотя бы в какой-то степени влиять на жизнь. Поэтому там также встречаются хорошие и очень хорошие педагоги. Особые точки – это университетские центры. Здесь уже есть не только педагоги, но и ученые, вершащие науку, и аспиранты со студентами. Последние, может быть, и не имеют большого опыта в преподавании, но у них много энтузиазма и их не отделяет от школьников возрастной барьер, отчего их отношения со школьниками более доверительные. Но не гора пойдет к Магомету, а ему придется идти к горе. Это означает, что по мере проявления таланта школьник должен перемещаться в сторону того центра, где этот талант развивается. Дополнительные возможности дает развитие средств коммуникации, особенно Интернета, позволяющие, например, одному учителю вести занятия с учениками из разных школ и разделенных большими расстояниями. Но для этого нужно, прежде всего, пересмотреть многие нормативные документы.

2. Как определять уровень квалификации и талант педагога? Часто слышишь, что не всякий высоко квалифицированный математик является хорошим педагогом. И это абсолютно верно. Я в этом убеждался всю жизнь. Но, с другой стороны, я не знаю ни одного хорошего педагога, не обладающего высокой квалификацией по предмету его деятельности, и уверен, что их не существует. Только сразу хочу оговорить, что под педагогом здесь я понимаю не воспитателя, уделяющего много времени детям, любящего их, организующего походы на природу, в театр, отдающего им всю свою энергию. Такие люди очень ценны, очень нужны школе и я их очень уважаю, но в данном контексте речь идет о профессиональном образовании. Поэтому здесь хороший педагог – это человек, умеющий донести знания в интересной, увлекательной форме, умеющий увидеть талант и помочь ему развиваться. Так вот мой педагогический опыт работы в Колмогоровском интернате (а это 22 года, с 1967 по 1989 г.г.) показывает, что более всего в индивидуальной работе со старшеклассниками преуспевали студенты, а вот в манере преподнесения нового материала, обзора научных достижений и презентации перспектив за редкими исключениями преуспевали опытные преподаватели МГУ. Отсюда и складывалась система преподавания в Интернате: лекции – практические занятия – лабораторный практикум – самостоятельная работа – кружки, семинары, спецкурсы (на выбор). С квалифицированными педагогическими кадрами в научных и университетских центрах проблем нет. А вот на периферии – совсем другое дело.
Я смотрю результаты конкурса «Учитель года». Победил математик. Ну, думаю, вот, наконец… А оказывается он выиграл конкурс по бальным танцам, викторину по географии, неплохо спел песню и отлично прокатился на роликовых коньках между кеглями, не сбив ни одной. Раньше он был бы лучшим отдыхающим заезда в Доме отдыха.
Далее, профессионал высокого класса должен иметь ряд привилегий таких, которые стимулировали бы и других к повышению квалификации:
а) его зарплата должна быть существенно выше, чем у других;
б) на него не должны распространяться методические инструкции, издаваемые местными органами, контролирующими образовательный процесс, наоборот эти методические инструкции должны согласовываться с ним;
в) он должен быть защищен от зависти и прочих пороков окружающих его людей хотя бы тем, что на любом конкурсе на место работы имел бы преимущество по отношению к другим и его не могли бы уволить с работы на уровне учебного заведения, т.е. он бы числился в штате более высокого уровня (муниципального, районного, губернского органа управления образованием, причем хорошо было бы, если бы весь штат такого органа состоял из действующих педагогов);
г) он должен регулярно подтверждать свою квалификацию.
Последнее очень важно. Каждый из нас знает много примеров, когда человек защищал хорошую диссертацию, занимал какое-нибудь достойное место под солнцем, и на этом все заканчивалось. Ни одна бумага не должна давать вечного права считаться специалистом высшей (высокой) категории, иначе коррупция захлестнет все.
Для выявления талантливых педагогов и воспитания из них профессионалов высокого уровня необходимо создать систему профессионального оценивания и непрерывной подготовки. Во избежание создания некоего клана «неприкасаемых» необходимо обеспечить равнодоступность ко всем мероприятиям по оценке профессионального уровня и его повышению.
И сейчас существует гигантское число всевозможных курсов повышения квалификации, работа которых не выдерживает критики. Представляется разумным, чтобы преподаватель сам выбирал форму повышения квалификации. Ими могли бы быть: магистратура, аспирантура, докторантура, курсы повышения квалификации (все четыре перечисленных способа повышения квалификации – как в очной, так и в заочной форме), творческий отпуск и стажировка в учебном заведении такого же профиля при научном центре. Последнее я считаю самой эффективной системой повышения квалификации. Поработав рядом с ведущими учеными (именно поработав, а не поприсутствовав, как это бывает на курсах) в качестве помощников на занятиях, скажем один семестр (полугодие), преподаватель приобретет опыт и личное знакомство, которое ему может оказать существенную поддержку в дальнейшем.
Большинство из перечисленных форм имеют ограниченную пропускную способность, а посему являются конкурсными. Конкурс должен быть доступен для всех желающих принять в нем участие. Формы таких конкурсов давно существуют и хорошо отработаны на учащихся. Прежде всего – это олимпиады, которые должны проводиться одновременно и для школьников, и для преподавателей. А, кроме того, конкурсные экзамены на категорию (их может быть выделено от двух до пяти). За победы на олимпиаде, как и за успешную сдачу конкурсного экзамена преподаватель должен получать существенную надбавку к зарплате в течение, скажем, пяти лет. Причем олимпиадная надбавка суммировалась бы с надбавкой за квалификацию, и с надбавкой за ученую степень, и с надбавкой за стаж. Если, благодаря системе надбавок, зарплата учителя могла бы стать в четыре – пять раз выше базовой, то это привлекло бы в школу специалистов высокого класса в количестве, достаточном, чтобы обеспечить обучение талантливых школьников.

3. Как аттестовать школьников так, чтобы оценки их не травмировали? Как поступают в школе с «глухими»? Им ставят тройки и на экзамене, и в выпускной документ (аттестат, диплом). Это гуманно, поскольку с одной стороны не выбрасывает человека «за борт» образовательного процесса, но с другой стороны унизительно. А текущие оценки? Одно дело, когда ставишь двойку человеку заведомо способному, но проявившему лень и халатность, другое дело, когда видишь, что человек старался, но ему не дано. Плохо, когда в одном классе сидят и глухие, и вундеркинды. На кого ориентироваться? На сильного. А слабого не жалко. На слабого. А сильного не жалко – для него ведь это не занятия, а потеря времени. Их надо развести. Значит должны быть как минимум две школьные программы, назовем их, базовая и минимальная. Скажем, например, базовая по математике – это нынешняя программа. Минимальная – это освоить арифметические действия, знать простейшие фигуры геометрии, уметь использовать калькулятор, информационные системы. Последнее может включать в себя умение провести финансовые расчеты (с процентами), составить собственный бюджет и т.п. Мой опыт показывает, что простые или сложные проценты «глухие» дети усваивают на компьютере почти мгновенно, а вот вывести соответствующие формулы не могут, несмотря на их простоту. На компьютере можно научить рисовать графики и рисовать различные фигуры, вплоть до чертежей деталей или сооружений. Занятия можно сделать интересными, если придать им практическую направленность. Мне скажут, а «глухота». Но ведь то, что я перечислил, никакого отношения к Математике не имеет. Перечисленные темы не требуют ни четкой логики, ни глубокого воображения. У нас большущая Академия Образования, которая неизвестно чем занимается. Могла бы заняться исследованиями в этой области (оценка распределения по способностям в отдельных областях знаний, выработка учебных программ и их согласование с целью не допущения перегрузок детей, определение перечня базовых предметов в школьном образовании и т.д.).
Школьник сам должен выбирать, по какой из программ ему учиться, причем желательно, чтобы он мог и поменять свой выбор, если в процессе обучения стало понятно, что он ошибся. Более того, должен быть сформирован список базовых предметов образования так, чтобы школьник мог сам выбрать тот или иной набор предметов, по которым он будет аттестовываться. Набор должен содержать три — четыре предмета, по которым должно быть получено базовое образование, по остальным из списка обязательных и дополнительных предметов он может получать по желанию базовое или минимальное образование. Аттестовываться! А учиться он должен иметь возможность и по другим предметам, которые ему интересны!
Конечно, не прямо-таки с первого класса школьник должен стоять перед выбором, куда идти, чем заниматься. Начальное образование должно составляться из программ-минимумов. Только самое необходимое, без чего невозможно прожить в современном обществе. Мне кажется, что на этом уровне оценки успеваемости нужно поменять на рекомендации. Кроме того, важно закладывать фундамент самостоятельности в работе и развивать детей физически. По окончании начальной школы ребенок должен получить рекомендации для продолжения образования. Наша система начального образования вполне к этому приспособлена. Один преподаватель за несколько лет успевает более чем достаточно изучить ребенка и понять, какого рода способности и к чему у него есть. Как минимум, школьник должен получить рекомендации продолжать образование по гуманитарному или политехническому обучению.
Пятый класс ставит много серьезных проблем перед школьниками. Они должны начинать привыкать к тому, что теперь у них много новых предметов и много преподавателей. И здесь мы сталкиваемся с проблемой сельских школ – где-то не хватает преподавателей, где-то не хватает учеников, где-то школа вот-вот развалится… Ясно, что организовать на месте учебный процесс невозможно. И, значит, он должен быть передвинут туда, где это можно осуществить – в большие города, чаще всего, по-видимому, районные центры. Таким образом, дети из сельской местности практически все будут начинать 5-й класс очередного цикла (восьмилетки – «неполного среднего образования») в специализированных потоках интернатов или Учебных Центров (как минимум в одном из двух потоков, перечисленных выше: гуманитарном или политехническом). Возможно и больше специализаций: музыкальный, хореографический, художественный, военный, медицинский, спортивный и т.д. и т.п. Их и сейчас уже гигантское количество, зачастую, с непрозрачным набором. Но, на мой взгляд, они должны появляться не ранее седьмого класса (об этом ниже). Итак, ребенок попадает в новую для себя среду (общежитие, много учителей). Ему сложно привыкнуть к новой жизни, поэтому оценки не должны его травмировать. Хотя (очень важный фактор!), если не произошло какой-нибудь ошибки, то здесь, благодаря распределению по наклонностям, «глухие» к предмету должны учить его по облегченной программе на них и рассчитанной. Считаю, что и в 5-м классе можно было бы ограничиться рекомендациями вместо оценок.

4. Какими должны быть учебные программы? Итак, вырисовывается следующая картина: до 5-го класса учеба больше похожа на игру. Но вот по окончании 5-го класса школьник получает рекомендации, принимая во внимание которые, он самостоятельно выбирает программу обучения в шестом классе. Их школа должна предлагать несколько. Типичная программа должна содержать 3 – 4 базовых предметов, 2 – 3 вспомогательных, по которым будет производиться аттестация. Причем базовые должны изучаться по полной, а вспомогательные по упрощенной программе. При желании школьника список может быть расширен. Что же в них включать? Больной вопрос.
Сделаю маленькое отступление. Когда я преподавал и в Школе-интернате №18 при МГУ и в самом МГУ одновременно, постоянно дискутировался вопрос об экзамене по русскому языку и литературе. Я работал в двухгодичном потоке, мои выпуски приходились на нечетные годы. И каждые два года кто-нибудь из толковых ребят «сыпался» на сочинении. Кого-то удавалось вытащить, кого-то нет. Так вот я постоянно выступал за отмену этого экзамена на мехмат и физфак. В ответ слышал, что, мол, тогда появятся математики, не говорящие по-русски. Я объяснял, и сейчас настаиваю на этом, что идет подмена понятий, что сочинение и особенно требования, предъявляемые к его оценке, показывают, что речь идет не о проверке способности человека излагать свои мысли по-русски (это он делает на экзамене по математике или физике), а о наличии литературного и филологического таланта. А ведь речь идет не о поступлении на факультет журналистики. В результате человек, получивший по математике 4+4, по физике 3 и по русскому 3, имеет столько же шансов быть принятым, как и человек, получивший соответственно 3+3, 3,5. А ведь это принципиально разные результаты. Сам я, кстати, имел единственную четверку в Аттестате зрелости. И, разумеется, по русскому языку. Выходило, что я английский знал лучше русского. На самом деле, в нашей стране по пальцам можно пересчитать людей, знающих русский язык, но ведь 99% населения умеют изложить свою мысль. А сколько человек не стали летчиками, полиграфистами, дизайнерами по ткани, агрономами из-за того, что они не знают математики. Я перечислил всего четыре нынешние вузовские специальности, где на вступительных экзаменах математика работает как главный отсеивающий фактор. Печальный список может продолжить каждый.
Итак, программы должны быть ориентированы на будущую специальность. Она, конечно же, «размыта» у младшеклассника, но вполне определена у выпускника. Поэтому строятся они «сверху вниз». Скажем, инженерные специальности ряда ВУЗ’ов требуют базовых знаний по математике и физике, у других – по математике и химии, у третьих – по математике, физике и химии. Стало быть, выпускнику ясно (или почти ясно) по каким предметам аттестоваться. И также становится очевидным, что Политехническая программа для шестиклассника должна содержать в качестве базовых эти три предмета. И далее в таком духе.

5. Ступенчатость образования и конкуренция. Итак, начиная с 6-го класса, предполагается ежегодная аттестация школьников. По результатам этой аттестации должно осуществляться передвижение школьников по принципу «лучшим школьникам лучших учителей». Сначала их перегруппировывают по классам, с целью создания в классах более однородной среды, а, начиная с 8-го класса, можно было бы создавать специализированные школы (школы-интернаты). Причем такая областная школа-интернат набирала бы учеников из районных школ по результатам аттестаций и олимпиад. Аналогично, школы при Научных центрах и Университетах разумно было бы организовывать, начиная с 10 класса, а среда, из которой набираются ученики – специализированные школы. Выпускникам специализированных школ (школ-интернатов) при Научных центрах и Университетах разумно предоставлять квоту при зачислении в ВУЗ’ы этих центров и Университетов.
Вот, как выглядел бы, к примеру, путь успешного школьника из сельской местности :

Время обучения Школа Комментарий
1 – 4 классы Начальная школа, с. Авдеево, Карсунский р-н, Ульяновская обл. Рекомендован в школу с политехническим уклоном
5 – 7 классы 8-летняя политехническая школа-интернат, г. Рвов, Карсунский р-н, Ульяновская обл. Рекомендован как призер районной олимпиады по математике в школу с классами физико-математического профиля
8 – 9 классы 2-я специализированная школа-интернат с политехническим уклоном, г. Ульяновск Сдал экзамены и прошел по конкурсу в Специализированный Учебно-Научный Центр при МГУ
10 – 11 классы Специализированный Учебно-Научный Центр при МГУ им. Ломоносова М.В., г. Москва Зачислен на Механико-математический факультет МГУ как призер Международной олимпиады по математике

А вот, как мог бы выглядеть, к примеру, путь его соседки:

Время обучения Школа Комментарий
1 – 4 классы Начальная школа, с. Авдеево, Карсунский р-н, Ульяновская обл. Рекомендована в школу с политехническим уклоном
5 – 7 классы 8-летняя политехническая школа-интернат, г. Рвов, Карсунский р-н, Ульяновская обл. Переведена по собственному желанию в школу-интернат с сельскохозяйственным уклоном
8 – 11 классы 1-я специализированная школа-интернат с сельскохозяйственным уклоном, г. Ульяновск Аттестована по следующим дисциплинам
Базовые:
1. Зоология – хорошо
2. Биология – хорошо
3. Химия – удовлетворительно
Дополнительные:
1. Основы зоотехники – хорошо
2. Механизация животноводческих работ – хорошо
3. Основы бухгалтерского учета на малом предприятии – хорошо
4. Правовые аспекты сельскохозяйственной деятельности — хорошо
Конечно, аттестаты зрелости будут выглядеть очень по-разному. Но к этому легко привыкнуть. Наконец, очень важно, чтобы образование и содержание детей в интернатах были исключительно за счет государства. Более того, мне кажется, что было бы разумно, следуя идее академика Н. Семенова, при «узко специализированном» обучении в 10 – 11 классах платить стипендию, причем зависящую от результатов обучения и от дефицита специальностей.
На этом я хочу пока остановиться, хотя меня так и тянет дальше развивать тему вплоть до использования информационных систем и экономической оценки проекта. Но у меня нет уверенности в том, что это пойдет. Для начала хотелось бы, чтобы люди просто задумались над поставленными вопросами.
Эти «размышлизмы» в первом варианте были опубликованы в сборнике «Мы – математики с Ленинских гор» (выпуск 4) в 2009 году. И возможно подтолкнули авторов школьной реформы. Какая же бурная реакция последовала со стороны учителей! Уже в ход пошли митинги и демонстрации. Я беседовал с некоторыми противниками реформы. В большинстве своем они ничего не читали или читали в чужом изложении. Наверное, авторам реформы следовало бы не ставить людей перед свершившимся фактом, а более аргументировано излагать свое видение и участвовать в обсуждениях. Во всяком случае, мне удавалось переубедить почти всех, с кем я дискутировал.
Последние строки я написал давно в самом начале реформы. Затем дела пошли прямо-таки по Черномырдину: «Хотели, как лучше – вышло, как всегда.» Обсуждения ушли куда-то далеко, пошли кулуарные решения. Процесс взяли в руки люди, далекие от образования, но умеющие пилить бюджет. И реформа стала очередным шагом к развалу системы образования. А теперь решили добить и остатки Науки. Серость ликует, но, как подсказывает мне мой жизненный опыт, рано.
Иных уж нет, а те далече (продолжение)
Но вернемся к воспоминаниям. Несколько слов о тех, кто жив, слава Богу.

Игорь Журбенко. С Игорем Журбенко я был знаком много лет, до того как мы стали работать вместе в Интернате. Мы с ним плавали в одном бассейне, выступали на первенстве Мехмата по плаванию, играли за факультет в водное поло. Андрей Николаевич в нем души не чаял. Игорь был совершенно обаятельным парнем, а, кроме того, умным и спортивным. Вокруг него создалась маленькая группа из трех-четырех человек, куда входил и я, будучи всего на год его моложе. Почти каждую субботу, сразу же после занятий мы выбирались за город и бродили по лесам и полям Подмосковья. Оно тогда было практически не заселено. Не было дач (вернее были единичные дачи), не было садово-огородных товариществ. Были разбитые дороги и брошенные села – следы ликвидации мелких хозяйств. Мы бродили по этому запустению, ночевали в стогах (палаток не брали из принципа), купались в реках до первого льда, а то и дольше, и разговаривали, разговаривали, разговаривали. Математика, спорт, политика, международное положение и пр. – были темами наших бесед. Обычно маршрут прорабатывал Леня Архаров – сосед Игоря по комнате в общежитии. Иногда, к нам присоединялся Костя Кузмич. Игорь считал его на редкость талантливым, но спивающимся математиком. Он любил экстравагантные выходки. Например, пройтись без всяких страховок по карнизу 16-го этажа общежития. Причем делал все это не для славы, а для себя. В походах он был всегда какой-то неуклюжий и застенчивый. Игорь был вероятностник, Леня занимался математической статистикой, я большей частью математической физикой. Общаться друг с другом было интересно. Потом, когда я пришел в Интернат и познакомился там с Сережей Матвеевым и Зариком Майминым, они тоже присоединились к нашей группе.
Андрей Николаевич очень хотел, чтобы Игорь стал его правой рукой в Интернате. Относился к нему как к сыну, таскал его всюду за собой, даже взял в кругосветное путешествие на исследовательском судне АН СССР. Он чуть ли не написал ему диссертацию. Игорь был и сам достаточно подготовлен, но Андрею Николаевичу хотелось, чтобы все «блестело», поэтому он практически переписывал его диссертацию здоровыми кусками, ругая Игоря за небрежность, чему я был не раз свидетелем. Директор школы, Раиса Аркадьевна Острая, человек проницательный, часто говорила, не скрывая своего отношения к Игорю, что тот ради карьеры мать задушит. Но мы как-то не придавали этому значения, уж очень он был обаятельным. В общем, кончилось тем, что Игорь ушел из интерната полностью, а вместо науки занялся партийной работой. Думаю, что он понял, что уже не Андрей Николаевич рулит дела, и не Павел Сергеевич. И действительно, уже во всю делами «разруливал» партком. Игорь получил все, что могла дать ему Власть: почти сразу квартиру в престижном доме, хорошую должность, ученое звание. Но, видимо, столько раз ему пришлось пройти при этом через грязь и предательства, что он однажды, выехав в очередной раз в США, там и остался.
Одной из жертв его предательства оказался я, за что ему, как ни странно, очень даже благодарен. А дело было так. Андрей Николаевич очень хотел оставить меня по окончании моей аспирантуры на своей кафедре с условием, чтобы я продолжал работу в Интернате. Когда вопрос дошел до парткома Мехмата, то там против моей кандидатуры выступил член парткома доцент Потапов Михаил Константинович. Не то чтобы он меня очень хорошо знал, но как-то раз мы с ним ездили на олимпиаду в Нальчик, в качестве представителей Оргкомитета, а заодно принимали вступительные экзамены в Интернат. Кому-то я там, возможно, поставил не ту оценку. Между тем, результат был промежуточный, а с «Мишей» мы в поезде так хорошо «побратались» за бутылкой, что, скажи он прямо, я бы пересмотрел оценку. А может, в поезде я наговорил лишнего. Я ведь не испытывал большой любви ни к КПСС, ни к парткому Мехмата. Короче говоря, что-то было, о чем я забыл, а он нет. И вот, когда пришел момент, он выступил с доносом на меня, заявив, что я не благонадежный тип, общаюсь с неблагонадежными евреями, такими как Синай, Березин, Добрушин, Минлос и др. И он же спросил Игоря Журбенко, вот, мол, ты давно его знаешь, что ты можешь о нем сказать? Можешь за него поручится? На что Игорь ответил, что он бы за меня не поручился. За меня вступились, Иван Тропин – директор Интерната, и, кажется, Иван Мельников (здесь я не уверен, что он присутствовал, но если он был там, то наверняка бы заступился, поскольку, я не помню, чтобы, дав слово, он обманул). После такого решения я не то, что не мог оставаться на Мехмате, но и в Университете. Однако кадровая политика еще во многом определялась Ректором. В тот момент это был легендарный академик математик Иван Георгиевич Петровский – близкий друг, как Андрея Николаевича, так и Павла Сергеевича. Итак, Андрей Николаевич, конечно же, очень болезненно отреагировал на то, что с его просьбой так обошлись (а это были люди, которые еще вчера были готовы «лизать ему пятки» – лишь бы он разрешил это сделать), но решил идти до конца. Он, переговорив с Иваном Георгиевичем, предложил мне идти работать на Экономический факультет примерно с таким напутствием – физикой занимается уйма умного народа, а в экономике их по пальцам пересчитать можно. Иван Георгиевич предложил декану Экономического факультета М.В. Солодкову ставку доцента за то, что меня возьмут ассистентом. Солодков давно ее просил под очень хорошего человека и ученого (я не буду называть его имя по соображениям личного характера). Когда я пришел с этим письмом к Михаилу Васильевичу, он сначала расспросил меня, за что со мной так обошлись на Мехмате. Узнав, прокомментировал в том духе, что в парткоме Мехмата давно уже нет никого, кроме закостенелых догматиков, ни один из которых даже не открывал Маркса, которые, в результате, уже давно не знают, что исповедуют (он не мог сказать, прохиндеи, обделывающие свои дела). После этого, обратился ко мне с прямым вопросом – раз ты такой вот блатной, то не мог бы выбить ставку профессора? Получив отрицательный ответ, он рассказал пару анекдотов и подписал письмо, начихав на «партийную дисциплину». Признаюсь честно, из всех деканов, с которыми я работал, я считаю его лучшим. И не один я. Так, благодаря Потапову, Журбенко, Жидкову и др., я стал экономистом.
А Игорь, попав в Америку еще до перестройки, вдруг стал православным христианином и антикоммунистом. И сейчас при встречах с соплеменниками он рассказывает, как тяжело было быть христианином при Советской власти, каким гонениям они подвергались, забывая, конечно, добавить, что гонителем был он. Прямо-таки известный библейский персонаж.

P.S. А совсем недавно Володя Дубровский, отец которого, оказывается, учил Журбенко математике и готовил к поступлению в университет, рассказал мне, что отец Игоря был генералом КГБ. И, хотя после этого на многое из написанного здесь я смотрю несколько иначе, переделывать я ничего не стал.

Саша Звонкин, Женя Полецкий. Первый выпуск интерната был малочисленный и состоялся через полгода после его открытия. Это был изначально сильный коллектив, отличившихся на олимпиадах людей, с которыми полгода позанимались крупнейшие ученые страны. Следующий выпуск проучился в интернате полтора года. Первый большой выпуск с широкой географией набора, получивший полный двухгодичный цикл обучения, был выпуск 1966 года. В том же году зимой был выпущен появившийся тогда 11-й класс. Их выпускной экзамен был одновременно вступительным в МГУ. Причем зачислялись они на средину 1-го курса, т.е. им тут же пришлось сдавать экзамены за первый семестр, а когда они с ними разделались, наступила весенняя сессия. На мой взгляд, этот объединенный (лето-зима) выпуск был один из лучших выпусков интерната. Из него в интернат пришли работать человек десять. Вот те, например, кого я хорошо помню: Саша Звонкин, Женя Полецкий, Сережа Матвеев, Володя Кузнецов, Зарик Маймин, Леня Левин, Олег Титов, Сережа Пинчук, Юра Осипов. Все они, за исключением члена-корреспондента РАН Сергея Матвеева, живут и работают на Западе. Большинство из них известные математики. В силу того, что возраст у них уже не маленький и у каждого было достаточно времени себя проявить, они занимают, как правило, достаточно высокие посты, разъезжают по всему миру, читая лекции или принимая участие в научных конференциях. Часто встречаются друг с другом и все реже появляются на своей исторической Родине.
Сашу Звонкина я «притащил» в клуб «Топаз». На вопрос, что он там собирается делать, Саша отвечал что-то в духе того, что, мол, ну там помочь дотащить технику, расставить стулья и пр. А когда его спрашивали что-нибудь про музыку, он отвечал, что со слухом у него плохо. Но фактически все было немного не так.
В какой-то момент (это было в самом начале нашей деятельности) Андрей Николаевич, почувствовал, что с расширением географии приема и увеличением числа принимаемых, качество знаний нового контингента резко упало, а если быть точным, то сильно расслоилось. Другими словами, если «первая тридцатка» и была на уровне первого выпуска, то «замыкающая тридцатка» оказывалась на два порядка хуже. Поскольку его заботой было развитие спецшкол с математическим уклоном, следовало понять, а как много их нужно. В нашем случае это означало, что необходимо было разобраться, насколько эта дифференциация объясняется разницей в способностях, а насколько условиями предыдущего образования. Действительно, одни – из престижной школы в Воронеже, а другие – из глухой деревни Ульяновской области. Были и такие, которые плакали, что, мол, ничего не понимают, и просились домой. Разницу в исходных условиях образования можно частично нивелировать за счет дополнительных занятий, куда приходили только те, кто чувствовал трудности. Основная нагрузка здесь ложилась на первокурсников или совсем молодых преподавателей из студентов, а «старшие товарищи» присутствовали, чтобы те не превратили эти занятия в собственные курсы лекций.
Так мы с Сашей Звонкиным оказались в одной связке, где я был «старшим товарищем». Надо сказать, что тот курс, который читался по алгебре, я изучал параллельно со школьниками, а Саша его давно прошел да и преподавал уже не первый год. Так что эти консультации были и для меня очень полезны. Вот это общение, а затем совсем не короткий путь домой, а, стало быть, и длинные разговоры сблизили нас. Выяснилось, что у нас очень много общего во вкусах, взглядах и увлечениях. Он не был коллекционером музыкальных произведений, но музыку любил и слушал по возможности. Осенью 1968 года я поступил в аспирантуру, а Витя Ерохов уехал работать по распределению, оставив Толю Фоменко одного. С Толей я уже был знаком и не только по музыкальным вечерам, он был соседом по блоку Игоря Журбенко, с которым мы тогда много общались. Я предложил ему свою помощь в проведении вечеров и предложил подключить Звонкина, понимая, что такой ответственный и дисциплинированный человек, как Саша, будет очень полезен. У меня был стереофонический проигрывтель «Невский», который я таскал в Интернат по средам для проведения там музыкальных вечеров, а Саша мне иногда помогал. Проигрыватель был кстати, а вот к широкому общению Тимофеич не стремился. Когда они с Ероховым вели музыкальные вечера, много народу желали приобщиться к этому, но ответ был прост – приходите слушать музыку, мы открыты для всех. Поэтому, когда я привел Сашу, он серьезно спросил его, что тот собственно собирается делать, как себе представляет свои функции. На что получил ответ, да так, мол, отнести-принести, а потом и про то, что, мол, и со слухом туговато. Я помню, как выразительно посмотрел на меня Фоменко. Ну, конечно, я расхохотался, объяснив, что это у него юмор такой. Так образовался клуб «Топаз», о чем я уже писал.

Удивительное дело, но клуб в новом составе стал быстро расширяться. Появились в нем Полецкий, Кузнецов, Агаронян, Лезнер, Арпишкин. В этом составе приобрели радиолу. Потом на основе клуба, возник «домашний семинар», на котором изучали все от истории до современной психологии. В какой-то момент был достигнут пик: все мы с нетерпением ждали дня, когда соберется семинар, получая на нем пищу для размышлений на следующую наделю. Семинары традиционно заканчивались новым прослушиванием и чаепитием с тортом. На знаменитой картине Фоменко, каждая деталь символизирует момент в истории клуба. Спиной к зрителям стоит «граф» Полецкий. Мы все прислали свои фото того времени, чтобы легче было придать портретам «фотографическую точность», а он не прислал. Анатолий Тимофеевич написал мне записку, в которой, в частности, было сказано, что раз «граф» Полецкий не прислал фото, то он будет изображен со стороны ж… А вот женская туфелька на переднем плане справа под Брукнером означала начало деградации клуба. Про остальные символы (за исключением одного) я не буду рассказывать здесь и сейчас, так как эти мемуары не о клубе.
Женя Полецкий, действительно, был среди нас «граф». Большинство из нас были «простого» происхождения. У автора этих строк родители были крестьяне, которых война вырвала из деревни. Отец после войны остался служить в Армии, а мать во время войны работала на военном заводе, а потом уж кем придется и где придется, перемещаясь за отцом по всей стране. У большинства моих друзей с происхождением было примерно то же. Женя был из профессорской семьи. Он был эрудирован во многих вопросах, в то время как наше самообразование происходило спорадически, им никто не руководил. Да, мы много читали, но чуть ли не все подряд (а, значит, в голове было слишком много «мусора»). Поэтому наши вкусы и пристрастия складывались долго и сложно. Быт у многих до поступления в МГУ тоже был примитивен (да что там говорить, когда многие только здесь увидали теплые туалеты, и на первых порах не знали, как ими пользоваться).
Саша Звонкин до встречи с Аллой Ярхо убеждал меня, что пользоваться ножом во время обеда – буржуазная привычка, желание выделиться среди окружающих. Он не считал, что нож облегчает процедуру принятия пищи. Сейчас ему смешно, когда он вспоминает это. Женя этикету был обучен с детства. И не только. У него была культура речи, которую мы только вырабатывали, и, вообще, культура общения. Он и со школьниками общался на Вы. Символично, что фильм «Спрашивайте мальчики» оканчивается сценой, в которой Женя ходит с кем-то из школьников по коридору и что-то ему объясняет в своей интеллигентной манере. Очень эффектная сцена. Он любил поэзию, музыку, изобразительное искусство. Довольно много поэтических произведений знал наизусть, да и сам писал неплохие стихи. Был необыкновенно остроумен, знал массу анекдотов, которые в его исполнении всегда звучали прилично. Женя же был инициатором многих розыгрышей. Расскажу об одном из них.

В клубе «Топаз» сложилась традиция – после окончания очередного музыкального вечера мы собирались в одной из комнат, чтобы попить чай с тортом и перекинуться впечатлениями. Кроме того, как правило, намечалась программа следующего Вечера и раздавались поручения, связанные с его подготовкой. Торт был всегда «Прага», изготовленный в кондитерском цехе МГУ. Заказ и получение торта Толя Фоменко производил лично. И вот после окончания очередного вечера мы идем в комнату Полецкого пить чай с тортом. Торт этот Тимофеич сам занес перед началом Вечера в комнату и выставил за окно (холодильник по-университетски). После этого дверь закрыли, и все ушли на Вечер. И вот мы сидим за столом, чай заваривается, а Фоменко достает из-за окна (подоконник за окном был нашим холодильником) коробку с тортом и открывает ее. Торжественно открывает и … Это надо было видеть: вместо торта в коробке лежит старый кед! Тимофеич разволновался, я, мол, своими глазами видал, как она (продавщица) открыла коробку, показала мне торт, а потом закрыла ее и завязала. Посыпались разные предположения: мол, обычный гипноз или пока ты оплачивал, подменили и все такое, в таком же духе. Настроение падало. В этот момент мне пришла в голову мысль, и я сказал: « Тимофеич, выбрось-ка ты этот кед в окно». Тут вдруг заволновался Женя Полецкий: «Отчего же сразу и выбрось! Кед – вещь в хозяйстве полезная». Все стало на свои места. Во избежание допроса с пристрастием, пришлось ему «расколоться». Конечно же, имел место заговор. Когда все уходили на вечер, он по дороге передал ключ второму заговорщику, не принимавшему участия в мероприятии. Тот все подстроил, а после вечера так же в коридоре передал ему ключ обратно. Шутка запомнилась, и на упомянутой уже гравюре Фоменко есть коробка из-под торта с кедом внутри, о чем правда мало кто знает.

Мы с Женей и его женой Татьяной как-то очень сблизились и дружили семьями, пока судьба не разнесла нас по разным Частям Света. А тогда часто вместе отмечали Новый год и другие праздники. Ходили на большие прогулки по Подмосковью. Когда мы с моей женой ходили в горы на Кавказе, они поджидали нас на спуске где-нибудь в районе Гагры, и мы проводили несколько дней вместе. Они были типичными «матрасниками» по терминологии горных туристов, т.е. предпочитали отдых на пляже горам. Тем не менее, перед тем как мы разъехались, я вытащил Женю в большой горный поход по Памиру. Он стойко все перенес и даже, как мне показалось, был доволен. Поход состоял из двух частей: первая – высотная с одной ночевкой на высоте более 5000 м над уровнем моря, а вторая – более живописная с двумя выходами к горячим источникам. По сложности обе части были 3-ей категории. Запомнилось пару эпизодов. Один – когда вечером у костра мы сидели, предаваясь воспоминаниям нашей молодости (мне было чуть больше сорока лет, а ему еще и их не было). И вот в какой-то момент одно юное создание, моя студентка, вдруг обращается ко мне с вопросом: «Валерий Федорович, а Вы про динозавров не помните?» А второй – когда мы сидим у горной речки, кругом растет арча, чистейшее небо. Я спрашиваю: «Жень, что еще надо для счастья?» И он отвечает: «Сейчас бы
выхлопную трубу и чуть-чуть подышать!» Женя всегда был 100%-й горожанин. Как я понимаю, и сейчас он не изменяет своим привычкам.
Его научный руководитель Борис Владимирович Шабат, замечательный человек и педагог, с которым я несколько лет работал и тесно общался в издательстве «Мир», очень высоко ценил трех своих учеников – Женю Чирку, Олега Титова и Женю Полецкого. Последнего Борис Владимирович, естественно, считал самым интеллигентным. Он же считал, что Олег – самый одаренный из трех, но не реализуется в полной мере из-за неустойчивого характера. Примерно так и произошло. Женя Чирка – один из немногих учеников Бориса Владимировича оставшихся в России. Он, конечно же, математик экстра-класса. Но его Родина не отлучала от Науки, он член-корреспондент РАН, работает в Стекловке и преподает на Мехмате. А вот с другими учениками произошла, в общем-то, стандартная история. Женя Полецкий, например, хотел не много – заниматься математикой и иметь учеников, с помощью которых можно было бы реализовывать свои идеи. Он ведь находился в том возрасте, когда идей много, а вот рук не хватает. Ему не нужны были дачи, автомобили. Нужно было иметь элементарное жилье, с которого тебя не сгонят хозяева, и время для работы над очередной проблемой. Но приходилось, наоборот, отсиживать все рабочее время на какой-нибудь отраслевой ВНИИ АСУ и делать там работу, которая никогда не будет принята, поскольку может разрушить сложившуюся систему управления, Открыть свой семинар на Мехмате ему также не давали. О жилье и говорить нечего. Справедливости ради, надо сказать, что ученик у него был. Но не благодаря, а, скорее, вопреки Системе. В конечном итоге, он уехал за границу. И получили там почти все, чего не имел здесь. Проблема только с учениками – не так уж много студентов в США хотят заниматься наукой. С Женей я общаюсь регулярно, большей частью по телефону или по Skype. Изредка он приезжает в Россию на какую-нибудь конференцию, еще реже мы видимся во время моих поездок за рубеж. Они с Татьяной регулярно зовут меня в гости, но как-то у меня не складывается.
Мне не хотелось писать об этом, но как говорили древние разных стран и времен: «Платонов, ты мне друг, но истина дороже!» Или: «И ты Брут?!», или что-то другое и не о том, но помнится, что звучало очень ярко и выразительно. Так вот, речь пойдет о взаимоотношениях Полецкого и Фоменко. Поначалу они были просто великолепными. На нашем домашнем семинаре мы изучали работу Николая Морозова «Христос», в которой подвергается критике современная хронология древнего мира. И все шло хорошо до того, как начался пересмотр древней хронологии. Все мы принимали критику традиционной хронологии, но когда возник вопрос о том, что же было на самом деле, то тут начался разброд. Одни начали конструировать новую хронологию, другие считали, что для восстановления истины мало материала, а, значит, лучше тему не трогать. Третьи посчитали, что это не их тематика, и занимались разными другими делами. Женя был среди вторых, а я – среди третьих. В этот момент много сил уходило у меня на прививание гуманитариям любви к математике. Я то шел по дороге, то лез по отвесным скалам, а на научном фронте завязались «бои местного значения». Женя начал выступать с критикой теории Фоменко, как математик. Дело в том, что к тому времени Отделение истории АН СССР деградировало жутко. Про критику Морозовым древней хронологии, как и о ее возникновении уже никто из генералов от науки и не знал. Поэтому первые бои Толя выиграл легко. К следующим стычкам наши историки стали готовиться, используя для этого кроме «Капитала» Карла Маркса и какие-то источники, а также привлекая специалистов из других областей. Конечно, Тимофеич был куда лучше осведомлен в тематике, чем «профессионалы», которые устали, доказывая сначала преимущества Совнархозов перед отраслевой структурой управления, а через неделю объясняя, что все наоборот, и виной всему – волюнтаризм. Живя постоянно в таком режиме, они, конечно, упустили проблему становления древней хронологии, и прохиндеям типа Скалигера удалось затвердить свое видение этого вопроса. Его антинаучный «метод» хорошо ужился в авторитарной среде, не вызывая никаких вопросов. Точнее были: Исаак Ньютон, например. Или народоволец Морозов. Последнему было скучно сидеть двадцать лет в заключении и он занялся Библией. Сначала обнаружил там непорядок, затем осмотрелся и понял, что он повсюду. Речь идет о датировке событий. Попытался поставить все на свои места и получил такое! Толя с группой единомышленников начал править Морозова. Получил много интересных результатов, которые сначала замалчивались, но потом все же «всплыли». Что тут началось… Дошло до обсуждения на Отделении истории АН СССР. С точки зрения математика историки там выглядели просто никак. Но я общался с некоторыми историками по поводу этой дискуссии, так вот они считали, что от «теории Фоменко» не оставили камня на камне. Так по-разному с разных сторон воспринимаются результаты дискуссий (в которых, якобы, вырабатывается истина). Итогом были статьи в центральной прессе, где «серьезные ученые» просили руководство страны запретить математикам заниматься историей. Но людей типа нынешних спикеров тогда в руководстве не было, и запрет не прошел. Ложкой дегтя для Толи было выступление Полецкого (не замеченное, кстати, историками), поскольку он хоть и в мягкой манере, но указал на пару слабых мест в работе. Их было, конечно, много больше, но Толя очень обиделся. В общем, я не хочу быть в этом споре арбитром потому, что уважаю обоих. А Анатолий Тимофеевич сделал уже большое дело, обратив внимание людей на историю, на ее проблемы. Я думаю, этот его вклад в образование и науку нами сильно недооценен. И уж что совешенно точно, так это то, что он сделал очень много, чтобы у людей появилось чувство протеста против догматизма и авторитаризма в гуманитарных науках.

В отличие от Жени, Саша Звонкин не казался яркой личностью и, видимо, не стремился к большой известности. Он скорее был скромным, но очень глубоким человеком. Был не многословен, но, когда он говорил, его слушали, не перебивая. Вместе с Леней Левиным они, будучи студентами, вели на Мехмате семинар, посвященный исследованию алгоритмической сложности математических проблем. Андрей Николаевич был рядовым участником семинара, на котором по-существу развивались его идеи. Надо сказать, что Саша считает, что семинаром руководили Колмогоров и Драгалин. Но я своими ушами слышал, как Андрей Николаевич, отвечая на вопрос о том, как рано начинают научную деятельность выпускники Интерната, рассказывал школьникам, что именно Левин со Звонкиным вели семинар, а он был рядовым участником. Это был уникальный случай даже для Мехмата МГУ.
Результаты работы семинара большей частью были опубликованы в большой обзорной статье в «Успехах математических наук». Они заставили сильно пересмотреть сложившиеся к тому времени взгляды на будущее компьютеризации. По окончании аспирантуры у Лени были проблемы с защитой, а затем и с работой. Причин тому было много: от усиливавшегося антисемитизма в тот момент, до его резких выступлений (а он отличался некоторой прямотой характера). Он уехал в США и добился там известности. Кстати, Леня Левин получил престижную Международную премию Кнута за 2012 год. Премия дается за особый вклад в развитие Информатики.
После аспирантуры Сашу распределили на работу в г. Саранск преподавать в университет. Работа была не интересной, математику в Мордовской АССР особо не чтили, так что и перспектив никаких не было. Надо сказать, что время от времени в этот университет волею судеб попадали очень известные математики, но это не сдвинуло там науку ни на шаг. По моим наблюдениям там (да и во многих других провинциальных университетах, которые до этого были педагогическими институтами) контингент студентов был довольно случайный. Целенаправленной работы по отбору и выращиванию талантов не велось. Абитуриенты слабо представляли себе, что такое математика (как, впрочем, и большая часть педагогов). В общем, выражаясь «музыкальной» терминологией, готовили «деревенских гармонистов». Легко представить, что могло бы случиться с человеком при таких обстоятельствах. Но не с Сашей. Он договаривался, чтобы вся нагрузка была распределена в два-три дня подряд, а остальное время проводил в Москве и, в частности, регулярно посещал «Домашний семинар».
В студенческие годы в материальном плане он жил как половина из нас. Родители были не богатыми людьми, но из своего скромного бюджета готовы были выделить немного денег на поддержку сына. Саша же, как только начал подрабатывать в Интернате, отказался от материальной помощи. Правда, как он мне однажды написал, иногда они покупали ему одежду, но скорее потому, что сам он это делал крайне плохо. Из этого следует вывод, что внешне он вряд ли как-то выделялся среди других. Ну, скажем, менее обидно – не обладал броской внешностью. Поэтому многие были просто поражены, когда на новоселье Землякова в Черноголовке он привел только что ставшую ему женой Аллу Ярхо. Вот она то уж точно была заметною личностью. Где и при каких обстоятельствах они познакомились я просто не знал и никогда не испытывал желание узнать, чтобы можно было дать волю своему воображению. Алла – потомственный гуманитарий. В роду Ярхо было много знаменитых филологов, переводчиков с древнегреческого и латыни, был антрополог, историки… Впрочем генеалогию именно ее ветви я не знаю, но эта ветвь того самого рода Ярхо. Алла одевалась со вкусом, была широко эрудирована, знала несколько иностранных языков, умела поддержать разговор и каждому собеседнику уделить внимание. При всем при этом она была человеком глубоким, что, наверное, и помогло ей рассмотреть в Саше будущего мужа.

Это тот самый случай, когда короля во многом сделала королева. Конечно же, и Саша многое дал Алле. Большинство вопросов они обсуждают вместе, поэтому отделить в их мнениях, что есть чье, практически невозможно. Когда у них появились дети, по инициативе Аллы, которая привлекла «массу» народа, они создали что-то типа детского сада на общественных началах, где каждый из родителей чем-либо занимался с детьми. Саша занимался математикой, Алла – языками. Саша, как настоящий ученый, превратил свои занятия в научный эксперимент. В результате многолетнего (и очень тяжелого труда) появилась книга «Малыши и математика». Я много слышал про нее, но как-то искать было некогда. Осенью 2009 года я заехал в гости к Звонкиным в Бордо, провел там три счастливых дня (живя, кстати, в той же комнате, где останавливался, бывая у них в гостях, академик Гаспаров М.Л.), а когда уезжал, попросил у Саши книгу с дарственной надписью. Приехав домой, я поставил ее на полку книг к первоочередному прочтению… Открыл ее только через год и в один присест прочел от корки до корки, отбросив все дела. А, прочтя, тут же написал письмо, подробности уж не помню, но где смысл сказанного был в том, что я жалею сейчас только об одном – что из-за текучки не прочел ее раньше. Тем, кто не читал, рекомендую ее прочесть и чем быстрее, тем лучше, «чтобы не было мучительно больно…»

Через два года в мае 2011-го я снова появился в Бордо. И снова в гостях у Звонкиных, и опять те же комната, та же обстановка. Как будто бы ничего не изменилось. И хозяева тоже. В Москве за эти два года произошло столько событий! А здесь ничего. Я приехал вечером, а уезжал утром через день. Один полный день. Алла повезла меня на экскурсию в Сент-Эмильон — винодельческий центр провинции. Но (и в этом Алла!) предварительно она сделала подборку и дала мне прочесть отрывки из разных произведений о событиях, происходивших в этих местах во времена Французской революции. Мы ехали туда солнечным прохладным утром, болтали об опере и кино. Ее последнее увлечение «Каприччио» Рихарда Штрауса, а мое – фильмы Шаброля. Попутно она рассказывала о проезжаемых нами местах. Потом экскурсия по городу, где оказалось на удивление много русских. Во время экскурсии по церкви, вырубленной в скале, одна из наших соотечественниц, проживающая в Бордо, узнав, кто меня привез сюда, с уважением посмотрела на меня и сказала, что ей давно хотелось бы познакомиться с Аллой. По ее мнению Алла – интеллектуальный центр российской диаспоры. Она заядлая театралка и регулярно посещает оперу. Как местную, так и постановки из Метрополитен Опера, передаваемые теперь регулярно по Интернету и демонстрирующиеся на специальном сеансе в кинотеатре. И вот мы уже едем обратно и поем песни Дассена. Половина слов забыта. Мы их вспоминаем с пятого раза и радуемся этому, как дети. Настроение чудесное, про все болезни забыли. И мне подумалось – вот оно настоящее счастье. Когда малое может доставлять такую радость.
Поскольку непроизвольно вышло так, что я в каждом разделе вспоминал какой-нибудь анекдотический случай, то не буду отступать от этой традиции и здесь. Мне хорошо запомнились два розыгрыша, связанные с Сашей.
Первый случился, когда он был еще студентом. Как-то он был приглашен на математическую конференцию в Ереван. Однако в тот день, когда он должен был вернуться, он не появился. А вечером в телевизионных новостях передали, что самолет, следовавший рейсом Ереван-Москва, неизвестные угнали в Турцию. Все его друзья заволновались – в те времена угон самолета не был обыденным делом. Это случилось чуть позже, а тогда такое событие вызывало много шума и привлекало большой интерес среди граждан. Так и здесь. Пошли слухи, что Звонкин должен был лететь именно этим рейсом. Следует учесть, что никакой мобильной связи в те времена не было, и проверить слухи не было никакой возможности. Как распространяются слухи в информационном вакууме, я рассказывать не буду, хотя, на мой взгляд, это необычайно интересное явление. Факт тот, что на следующий день, уже появились точные сведения о том, что Саша в Турции. Одним это сообщили друзья из Еревана, провожавшие его в аэропорту. Другие слышали его фамилию по «Голосу Америки», где перечисляли пострадавших пассажиров. Наконец, один из моих знакомых мне по секрету на ухо сообщил, что Звонок воспользовался ситуацией и решил «сколоть» на Запад, о чем уже передали по ВВС. А еще через день я его встретил на переходе из общежития Зоны Б в учебный корпус. На мои «что ты, как ты» он ответил, что это долго рассказывать каждому, поэтому приходи в 19-00 к нему в комнату, там все и услышишь. Помню, день тянулся медленно, я еле дождался 19-ти часов. В комнату было не попасть, народ толпился аж в коридоре. Поступило предложение перенести «пресс-конференцию» в холл на 16-м этаже, но он оказался занят. Мой знакомый, сообщивший мне «страшную тайну», увидав меня, громко мне сказал: «Звонок – дурак! Упустил такую возможность удрать отсюда!» Наконец, все утихомирились и притихли, попросив перед этим его говорить громче. Он громко начал: «Значит, дело было так…» И тут не сдержался и начал хохотать. Ну, конечно, и другие поняли, что это был розыгрыш.
Второй случай был несколько позже, кажется, на первом году его аспирантуры. Он жил в одной комнате с Сережей Матвеевым, а этажом выше жил Толя Фоменко в одном блоке с Игорем Журбенко. Сережа был человеком очень доверчивым. Его легко было разыграть, он не ждал от окружающих никакого обмана. Например, как-то я зашел к ним с Сашей в комнату и пожаловался, как меня надули в магазине. Я купил какую-то вещь за девять с мелочью и получил в качестве сдачи пятнадцатирублевку с мелочью, а теперь ее никто не берет. Саша все понял и посочувствовал мне, Сережа возмутился безобразию. Через минут эдак 20 он прибежал ко мне:
— Слушай, покажи мне эту пятнадцатирублевку. Я никогда не видал фальшивых денег.
— Поздно, отвечаю я. — Я только что, поменял ее у Марика Либерзона на семирублевку и восьмирублевку.
— Жаль, сказал Сережа и ушел.
Так вот, и Сережа и Толя время от времени брались за «Проблему Пуанкаре», решение которой, как казалось, было где-то рядом, но не давалось. Заграницей проблемой активно занимался Герберт Федерер примерно с таким же успехом. Разница заключалась в том, что как только что-то он подготовит для печати, он тут же печатал «препринт» своей работы в нужном количестве экземпляров и рассылал по всему миру. Наши математики могли рассылать только оттиски своих статей после их выхода. Это ужасно задерживало обмен информацией, а зачастую и возникал вопрос приоритета. К счастью, он определялся по времени подачи статьи в печать. Итак, однажды утром Сережа Матвеев получает от своего соседа Звонкина новость – Фоменко получил чей-то препринт с решением Проблемы Пуанкаре, никому его не показывает и ничего не рассказывает, пока не разберется до конца сам. В этот же самый момент Женя Полецкий и я сообщали эту же новость Толе Фоменко, с той только разницей, что препринт по нашим сведениям находится у Матвеева. Тимофеич как метеор сорвался с места и побежал к Матвееву. Мы за ним. Сережа сидел у окна и тоскливо рассматривал московский пейзаж с высоты Ленинских гор. Звонкин занимался какими-то своими делами. Диалог происходил медленно с длинными паузами. Начал Фоменко:
— Ну что, решена, значит, Проблема Пуанкаре?
— По-видимому, решена.
— Значит, Федерер со своими идеями все-таки оказался ближе всех к решению.
— Значит, так.
— А я все время считал, что его путь тупиковый.
— И я, честно говоря, не верил, что он может ее решить.
— Так, что же он такое применил?
— Ну, я этого тебе сказать не могу. Ты, наверняка, знаешь это лучше меня.
— Я бы, может, и знал, да как-то препринт почитать не получается.
— А мне что, проще что ли?
— Ну, не знаю, я бы на твоем месте уже все знал!
………………………………………..
В какой-то момент мы не выдержали и расхохотались. Конечно, то, что я сейчас воспроизвел по памяти, может сильно отличаться от того разговора, который тогда состоялся. Я попытался передать дух диалога. Было очень забавно, как два светила науки вместо того, чтобы прямо сказать, дай, мол, препринт посмотреть, долго ходили вокруг да около, прощупывая друг друга.
Прошло много лет. Сейчас Саша Звонкин – профессор Университета Бордо, читает курсы по информатике и вероятностным методам вычислительной математики. Написал хорошую книгу по теории графов. Алла – пенсионер, преподавала русский язык, много публиковалась (например, в Русском Журнале). Сын Дима пошел в отца – показывает серьезные успехи в математике – защитил диссертацию, затем доказал (совместно с еще двумя математиками) вторую гипотезу Виттена. Первую гипотезу доказал Концевич, получивший за это доказательство Филдсовскую премию. Их дочка пошла по линии Ярхо – она чистый гуманитарий. Недавно также защитила диссертацию в Париже по творчеству Киры Муратовой. Женя – уже признанный специалист по российской культуре и культурам других бывших республик СССР, участвует в проведении различных мероприятий по их пропаганде. А в России пропагандирует французскую культуру. Живет в Париже. Саша с Аллой живут в небольшом, но очень уютном и гостеприимном доме в Бордо. Сразу же за домом располагается красивый парк с уютными аллейками, тропами, речушкой и прудами. Тишина и уют располагают к добрым мыслям.

Володя Дубровский. С Володей мы познакомились в стройотряде под Смоленском. Я заканчивал первый год аспирантуры, а большинство «бойцов стройотряда», окончили первый или второй курс Мехмата. Володя – второй. Руководил отрядом мой сосед по блоку в общежитии и однокурсник Валера Вавилов, моя жена только что закончила медицинский институт и работала в стройотряде врачом. Еще в отряде было много интернатовцев, среди которых явно выделялись окончившие первый курс Саша Тоток, Паша Курчанов и Толя Скуридин. Жили и работали там довольно весело. Было несколько гитаристов, людей с хорошими голосами. Много пели, выступали с концертами. А я еще даже умудрился в обеденные перерывы и выходные дни пропагандировать симфонии А. Брукнера и кантаты И.-С. Баха. Репертуар определялся тем, что, будучи в командировке в Смоленске, я купил там несколько пластинок в магазине грамзаписей, где оказался на удивление хороший выбор. А вот откуда взялся проигрыватель, я не помню.
Отряд был очень разнородным, была даже пианистка – студентка последнего курса консерватории Анна Маргулис – в отряде Нюрка Шифер. Как и всякая молодежь, мы любили давать яркие клички (погоняла). Я был – Борода. Володя Дубровский – Вольдемар, а иногда Потапович. Это председатель колхоза произнес: «Владимир Потапович». Видимо, «Владимир Натанович» у него не вязалось с фамилией Дубровский. У меня вязалось, потому что я никак не мог его представить (даже благородным) разбойником. Это был всегда улыбающийся парень, говорящий на очень хорошем русском языке, хорошем английском, знающий джаз и, вообще, любящий музыку.
Жили и питались мы в школе. После обеда был часовой отдых, поскольку вставали мы очень рано. И вот в это самое время для послеобеденного сна мы устраивали прослушивание музыки в одном из классов школы. Мы – это я, Аня Маргулис и присоединившиеся к нам выпускники Интерната Дубровский, Скуридин и Люда Захарова. Приходило на прослушивание до 20 человек, что было немного выше моего расчетного удельного показателя той подгруппы нашего стройотряда, которая увлекается академической музыкой. Удивительно, но уставшие физически люди отдыхали слушая 57-ю кантату И-С Баха или сложнейшую 7-ю симфонию Антона Брукнера. Тогда мы и подружились с Володей. И тогда же я предложил ему поработать в Интернате в паре со мной. Я уже был «босс» и мог выбирать себе напарника. Володя согласился, и мы несколько лет вели занятия в паре. Потом интересы его педагогической деятельности сместились в сторону преподавания геометрии, где он достиг больших успехов и признания. Скажем, признания международного.
Так в январе 2011 года мы с ним и еще одним нашим общим воспитанником (а затем и коллегой по преподаванию) Игорем Трояновым встретились в Таиланде, где Володя регулярно (кажется, два раза в год) читает лекции по геометрии для школьников. В Москве никак не получается встретиться, вот мы и договорились встретиться на острове Ко Чанг (Слон). Володя только что прочел лекции, и Министерство образования Таиланда устроило ему и его жене отдых (на фото, сделанном в Таиланде, Володя слева, а Игорь справа: поездка на дайвинг). Мы замечательно пообщались. Татьяну, его жену, я давно не видал, и мне было приятно отметить, что она хорошо сохранилась. Она же мне рассказала там, что когда Володя собирался жениться, он приводил ее на «смотрины» ко мне и моей жене (тоже Татьяне). Она очень волновалась, но была нами хорошо принята, что и решило вопрос с замужеством. Я этого не помнил, было приятно слышать, что Володя так дорожил моим мнением. Я уже писал о том, что он и Земляков (из одного класса) закончили Интернат с Золотыми медалями. Мало кто может себе представить насколько это сложно, только учившиеся в Интернате и то не все. Таких результатов за всю его историю – по пальцам пересчитать. Наверное, он мог бы стать известным математиком, но, как и в случае с Сашей Земляковым, предпочел педагогику. Сейчас, когда я уже нахожусь на финишном участке моего земного пути, могу твердо сказать, что одаренных педагогов-математиков в природе много меньше, чем одаренных математиков. Среди ученых существует некоторый снобизм по отношению к преподаванию. Но посмотрите на книги известных людей. Даже, несмотря на то, что их чаще всего редактировали, мало среди них таких, которые читаются с удовольствием. Большая часть книг жутко формализована, из-за чего бывает не ясно, как автор пришел к этим идеям, что его толкнуло к использованию данного приема (метода). И, вообще, за такой книгой не видно автора. Создается ощущение того, что все книги пишет один и тот же человек. Эвристическая сторона вопроса во многих книгах по математике практически отсутствует. А с другой стороны, когда пишет книгу не просто ученый, а и талантливый педагог, получается чудо. Полистайте книги Игоря Ростиславовича Шафаревича – это же шедевры. Мне привелось по его просьбе редактировать книгу «Геометрия и группы», написанную им в соавторстве со Славой Никулиным (кстати, одноклассником Дубровского и Землякова). Фактически я там только исправлял опечатки и мелкие неточности. Мне не хотелось выбросить из нее ни одного слова, чтобы не нарушить стиль изложения. А были и такие книги, которые я чуть ли ни полностью переписывал при редактировании. Так вот, Володя в соавторстве с Женей Сурковым (при некотором участии Якова Смородинского, в основном, организационного характера) написали книгу «Релятивистский мир». Авторы попросили издательство «Наука», чтобы мне доверили редактирование. В издательстве меня уже хорошо знали, поэтому легко заключили со мной договор, и работа пошла. И опять это был тот самый случай, когда у меня не возникало желания править текст – книга была написана профессиональными учеными-педагогами. Удивительно увлекательная книга. Если бы мне привелось прочитать такую книгу в мои школьные годы, я бы четко понял, кем быть, и не двигался бы в своем образовании на ощупь. Но мы росли в другой среде.

Возвратимся к Володе. Он читал прекрасные лекции по геометрии, систематизировав задачи по методам решения, по подходам, несколько изменив традиционные последовательности изложения геометрии. Это очень ускоряло освоение материала. В каком-то смысле он развивал работу, начатую Земляковым. Потом пришли времена компьютеризации и Интернета. Володя активно занялся компьютерными системами обучения, написав массу компьютерных пособий. Их я не могу оценить, поскольку ни одного не видал, но думаю, что он может писать только на «отлично» и изредка на «хорошо».
Как было ясно с первых же строк «Мемуаразмов», с Володей мы продолжаем общаться, но, главным образом, по телефону. А встречаемся все больше на похоронах. В обычные дни все чем-то заняты, всегда почти одно и то же:
— Надо бы как-нибудь повидаться.
— Давно уж надо. Ты на следующей неделе в среду свободен?
— Нет, у меня днем занятия, а вечером Редсовет, а как насчет субботы?
— А там я уезжаю в Пущино. Ну ладно, вот чуть-чуть «разгребу» завалы — я тебе позвоню.
— Ну, давай так.
И так из раза в раз. Последний раз где-то во второй половине апреля 2011 года, он пригласил меня сходить на концерт гастролировавшего в России известного джазового исполнителя Чика Кореа. Я очень люблю этого пианиста, но не мог изменить планы на вечер. А ведь когда-то мы легко срывались с места и летели, Бог знает куда. На Володин День рождения мы собирались в его маленькой квартирке на «Силикатной» оравой человек в пятнадцать. Женя Федоров голосом престарелого Брежнева произносил тост: «Родиться на день раньше Генерального секретаря ЦК КПСС – надо иметь не только смелость, но и веские на то основания!» — и далее в таком же духе. Мы веселились. У них в гостях всегда было весело и уютно. Легко. Володя очень похож на отца, с которым я подружился, кажется, на свадьбе Володи и Тани. Отец обладал веселым характером, любил шутки и анекдоты. Он был профессиональным педагогом-математиком, подготовившим не одно поколение школьников и привившим им любовь к математике. Он же учил и самого Володю, а кстати, и Игоря Журбенко, уже упомянутого мною. От отца он унаследовал и характер. Основные черты этого характера: неувядающий оптимизм, общительность и дружелюбие, готовность всегда прийти на помощь, если в этом есть необходимость. И, конечно же, он был и остается одним из лучших преподавателей геометрии.
Впрочем, послушаем, что пишет о нем его бывший ученик, а ныне известный писатель и поэт обладатель Русского Буккера 2007 и Большой книги 2010 Александр Иличевский:

…На уроках геометрии Владимира Натановича Дубровского воцарялся траур стыда и смертного покаяния, если мы ленились или были просто не в силах справиться с домашним заданием. В порядке искупления регулярно устраивались в актовом зале сессии «мозгового штурма», с которых четверо смелых — Серега Сивоволенко, Макс Гвоздев, Димочка Евсюхин и я, — передравшись, возвращались перепачканные с головы до ног мелом, аки ангелы, битвой одолевшие за вечер несколько глав двухтомного Яглома. Когда В.Н. на время потерял из-за ангины свой тихий мудрый голос, на его уроках были слышны куранты Спасской башни (это в Кунцево-то!), мушиный пилотаж и неспешный скрип мелка по доске. (Один из таких безмолвных уроков В.Н. резюмировал надписью поверх чертежей и выкладок: «Проективная Геометрия относится к Планиметрии как Теория Относительности к Механике Ньютона».) В.Н. презирал оценки. Опасно раскачиваясь на гребне опрокидыванья стула, он говорил, что, будь его воля, он бы приносил на урок не журнал, а коробку конфет: решил задачу — вот конфета, не решил — голодай. В.Н. одним только своим присутствием в классе открывал нам абсолют красоты геометрии — родительницы если не мысли вообще, то математики — уж точно. Его статьи в «Кванте» изучались нами, как передовицы «Правды» — секретарствующей комсомолией. Редкие ночные дежурства В.Н. в интернате были праздниками, приближением к которым мы воодушевлялись, как перед Новым Годом. Он приходил со стопкой пластинок, выбирал в учебном корпусе подходящий красный угол, ставил в него алтарь проигрывателя — и великий, безудержно мощный, как локомотив «Ран эвэй трейна», саксофон Saint J. Coltrane’а уносил нас по «My favorite things» без пересадок к Б-гу. Уносит и сейчас, стоит лишь вспомнить теорему Дезарга…

Ну что добавить мне к словам поэта? Урок так ярко мне не описать. И образы из-под пера уже без запаха, без цвета выходят. Будто не живые. Сил больше негде взять.
Пора, ей Богу, кончать Сизифову работу.

PS. Володя работает в Южной Корее с начала 2012-го года. И вот в июле сообщение: команда Южной Кореи заняла первое место на Международной олимпиаде по математике среди школьников, обойдя Китай, США и Россию! Я не знаю, каковы при этом заслуги Дубровского, но заслуга правительства страны очевидна – оно не скупится приглашать лучших преподавателей со всего мира для развития своей науки.
PPS. На этом и заканчивались мои «Мемуаразмы» в 2012 году. Но события 2013-го года подвигли меня на написание ещё одного раздела, посвященного моим первым ученикам – выпуску 1969 года.

Мой первый выпуск

Книга началась с трагического события, это продолжение появилось так же. В августе 2013 года Интернет облетела печальная новость. В Белом море исчез профессор МГУ заведующий кафедрой Дискретной математики Мехмата Александр Угольников. Он собирался в одиночку пройти на надувном каяке до Мурманска. Собственно, их должно было быть трое, но двое из этой тройки по разным причинам в последний момент не смогли принять участие в этом походе. Саша пошел один. Его долго искали, но в конце концов нашли. Он был одним из первых моих выпускников. На похоронах встретились одноклассники. Незадолго до этого, примерно за месяц до Сашиного исчезновения, мне позвонил по Скайпу его одноклассник Саша Арианов, он же потом сообщил мне о похоронах. И вот таким образом состоялась встреча с 10 В классом выпуска 1969 года. Через 44 года.
Как уже рассказывал, я начинал работу в паре с Лёшей Сосинским в двухгодичном потоке 1967-1969 гг. В нем было пять классов. В каждом из них я немножко поработал, но постоянно вел занятия в трех из них: Б, В и Г. С последним отношения как-то не складывались, а вот в первые два из них я ходил, как на праздник. Это были (и остаются такими) два очень дружных класса. Кроме занятий, я с ними ходил в походы, проводил музыкальные вечера. В общем, общались и в неформальной обстановке.
Вспоминается почти анекдотический случай. Собрался я в поход по Подмосковью с В классом. Выбрал по карте место, где было поменьше населенных пунктов. Тогда дач и садовых участков было совсем мало, поэтому такие места были. Я выбрал из них самое большое. Ну и, конечно же, там оказалась крупное подразделение ПВО.

А дело происходило так. Мы шли по лесу довольно долго, как вдруг наткнулись на забор из колючей проволоки. За проволокой такой же лес. Так мог быть огорожен и дачный участок кого-нибудь из членов Политбюро, и территория санатория, и много, что ещё. Короче говоря, мы пошли вдоль этого забора. Шли-шли и вдруг он оборвался. Впереди тоже не было никакого его продолжения. По крайней мере, его не было видно. Логика подсказывала: раз забор такой несерьёзный, значит, за ним ничего серьёзного нет… Моя логика меня подвела! Мы обогнули колючую проволоку и стали углубляться внутрь. Через какое-то время появилась пешеходная дорожка, посыпанная красной крошкой (измельченный кирпич). Я решил, ну точно – ведомственный санаторий, и мы потопали дальше. Потом появились асфальтовые дорожки, потом… радиолокационная станция. Тут я всё понял, но отступать уже было нельзя, нас наверняка бы засекли, и если бы мы попытались удирать, могли бы нарваться на неприятности. В общем, впереди оказалась воинская часть, а мы вторглись прямо в её расположение. Конечно, тут же появился офицер, пришлось объяснять, кто мы и как сюда попали. У меня был паспорт и бумага с печатью, в которой подтверждалось, что я сопровождаю интернатских детей. Про Колмогоровский интернат тогда мало кто слышал, ну а специализированная школа-интернат ассоциировалась у большинства людей с заведением для сирот. Мы брали такие справки, чтобы разжалобить контролёров электричек, когда они требовали билеты за проезд. Пока мы разбирались с офицером, прибежал дежурный офицер с криком: «Петров, чего ты с ними возишься. Сейчас Гречко приедет! Быстро их за территорию!» Маршал Гречко был министром обороны СССР. Нас быстро вывели за КПП со словами: «Дуйте быстрее отсюда вот по этой дорожке!» Минут через 15 мы увидали, как по шоссе в сторону части движутся черные автомобили – один ЗИЛ и две «Чайки».
Так получилось, что после выпуска ребят из школы я поддерживал отношения с Б классом, а с В не виделся. Выпускники Б класса регулярно приходили на юбилеи Интерната, а Вэшники, оказывается, собирались рядом в кабинете Саши Угольникова, который был ещё и директором Франко-Русского Центра им. А.М. Ляпунова (подразделение МГУ). Так мы и двигались «по разобщённым эллипсам орбит» (по выражению ещё одного моего любимого поэта Юрия Левитанского) 44 года.
В кассе Б было много личностей. Даже, правильно будет сказать, все были личностями. Очень мне нравились Андрей Климов и Коля Кондратьев. Они потом вошли в группу Валентина Турчина, разрабатывавшую язык интеллектуального программирования РЕФАЛ. Работа продолжалась даже тогда, когда Турчину пришлось покинуть СССР, спасаясь от преследования КГБ. Сейчас Андрей – в Москве, а Коля – в Германии. Практически все позащищали диссертации. Кто-то продолжает заниматься наукой, кто-то ушел в бизнес, а один – Коля Никишин – стал священником.
Он — батюшка в церкви Трёх Святителей в Париже. Эта православная церковь подчиняется Московской епархии РПЦ. Судьба его складывалась сложно. Коля был очень талантлив. Его руководителем был В. Арнольд, возлагавший на него большие надежды. Возможно, Арнольд его перегрузил, что, мне кажется, у него часто бывало в отношениях со своими учениками. Но в какой-то момент Коля увлекся Н. Бердяевым, а потом и полностью ушел в религию. Он женился на француженке, проходившей стажировку в Москве, и уехал в Париж, оставив мне ксерокопии нескольких работ Бердяева и Розанова (думаю, не только мне, но вопросов о том, кому ещё, в те времена не задавали – конспирация). Жизнь за границей складывалась тяжело. Русская Православная Церковь не очень-то заботилась о своей пастве заграницей. Коля прошел все круги Ада пока получил церковное образование и место в единственной церкви в Париже, подчиненной РПЦ. Тяжелая безденежная жизнь привела жену к тяжелой болезни. Коля стал подрабатывать в университете, преподавая математику. Отношение к религии в парижских университетах, мягко выражаясь, плохое. Когда жене стало совсем плохо, и он вынужден был взять академический отпуск, чтобы сидеть с ней, в университете воспользовались этим и сократили его ставку. Жена умерла, дети выросли, и он стал подумывать о возвращении в Россию. Несколько раз приезжал сюда. Мы с ним часто встречались и в Москве, и в Париже. Много разговаривали и спорили на темы религии. Он – сторонник Православия, мне оно кажется религией рабов. Мне не нравится, что наши верующие плохо знают Евангелие, не говоря уж о Библии. Не нравится отношение РПЦ к своей пастве, не говоря уж об отношении к тем, кто не разделяет ее взгляды, и многое другое. Он же всегда говорил о терпимости, о великой миссии Веры. Мне нравились некоторые его мысли. Особенно запомнилось высказывание о том, что попытки доказать существование Бога (а было время, когда активно обсуждалось создание кафедр, которые должны были этим заниматься) указывают как раз на отсутствие Веры.

Когда я был в Париже в первый раз, это было в 1989 году после моей стажировки в Монпелье, наше посольство «замотало» деньги, которые я должен был получить, и на которые я рассчитывал. Это была приличная сумма в 1500 франков. В результате я оказался без денег. Слава Богу, у меня были талоны на завтрак и жил я в общежитии университета за счет французов. Денег было около 50 франков, которых хватало только на несколько поездок на метро (5-6 поездок, не больше). Тогда Коля взял на себя миссию. Он показал мне Париж и свозил на Русское кладбище Сен Женевьев де Буа, провел экскурсию и рассказал много интересного. Я возложил цветы на могилы Александра Галича и Виктора Некрасова, оказавших сильнейшее влияние на становление моих гражданских взглядов. Кроме этого, он сводил меня в книжную лавку YMCA-Press и познакомил там с Никитой Струве. Наша беседа была очень интересной. А в заключение Никита Алексеевич подарил мне много книг их издательства. Была некоторая боязнь, что на границе будут неприятности (парой лет раньше за это просто сажали), но обошлось – никто не проверял мой полный книг чемодан. Потом полгода, наверное, я изучал эту литературу, даже возил с собой в Африку. А ещё Коля сводил меня голодного в греческий ресторан, полагаю на свои практически последние деньги. Всё это я не могу забыть, и каждый раз, когда бываю в Париже, веду его в ресторан.
И каждый раз, когда бываю в Париже, я обязательно хожу на Русское кладбище и возлагаю цветы на могилы Александра Галича и Виктора Некрасова (сейчас добавилась могила недавно скончавшегося Александра Агафонова – но это особый разговор). На фото ниже я только что возложил цветы на могилу А. Галича. В руках цветы на могилу В. Некрасова (2011 год).

На юбилей интерната, его 45-летие собрался почти весь класс. Приехал и Коля. Встреча была веселой. А в заключение вечера мы сфотографировались вместе. Вот это фото.

К сожалению, время не щадит нас. И вот уже нет двоих из тех, кто снят на снимке. Они стоят рядом с Колей по левую его руку. Рядом стоит Витя Кистлеров – один из самых коммуникабельных выпускников этого класса, а дальше главный «заводила» и «модератор» Саша Таранов. Очень талантливый человек, хороший физик, замечательный организатор или, как сейчас принято говорить, менеджер. Он умер в октябре 2013 года, когда я уже писал последние строки этих воспоминаний. Умирал долго и мучительно. Несколько раз оперировался в Германии, но не помогло. Очень хотел бы написать о нем и его одноклассниках гораздо подробнее, но не имею достаточной для этого информации.

А вот встреча с В-классом, а особенно с Сашей Ариановым, дала мне массу информации. Этот класс выделялся в потоке своими гуманитарными способностями. Многие ученики из него участвовали в спектакле Ю. Кима, пели, танцевали и были героями спектакля про Антимир и АнтиИнтернат, правда, роль главного героя играл Саша Тоток, учившийся годом старше. Кроме этого, ребята писали много стихов. У меня сохранилась целая поэма тех времен. Они это продолжали и дальше. И вот здесь я передаю слово им самим. Начнем с подборки, созданной Сашей Шумом. Я ее немного сократил, что-то переставил, но постарался сохранить стиль. А затем идут «Очень пёстрые страницы» Саши Арианова. Из них я убрал одно стихотворение, вошедшее в первую подборку. В этих страницах не всё про Интернат, но мне кажется, что очень даже интересно будет прочесть про судьбу нашего выпускника, не ставшего «чистым» физиком или математиком. Таких, я думаю, очень немало среди бывших интернатовцев. Они приносят пользу на других полях. И очень даже заметную!
Там, где я что-то дописал, я пометил: (ВП). Но сами тексты по возможности не трогал.
Александр Шум
Предисловие

О том, что в Интернате всегда были в почёте не только науки, но и искусства, хорошо известно. Ученики (и уж тем более выпускники) интерната живо интересовались музыкой, литературой, живописью. И не только интересовались, но и сами пробовали свои силы – иногда в музыке, иногда в живописи, а чаще в литературе. Это и не удивительно для тех учеников, литературу которым преподавал Юлий Ким. Мы были именно такими: когда мы учились в девятом классе, предмет литература вёл у нас Ким.
В сентябре 2011 года Юлий Черсанович Ким был в Твери с концертом. Тогда я подарил ему книжку своих стихов, на обложке которой была такая дарственная надпись (он обрадовался: «Вы ещё моё отчество Алексеевич помните!»):

Юлию Алексеевичу Киму

С прежних дней до сегодняшней встречи
Целый век уже будто прошёл –
Я пришёл на Ваш авторский вечер,
По велению сердца пришёл.

Ходят разные дагерротипы,
Хоть хорошие люди оне,
Но эту площадь бы огородить бы
И оставить нас наедине.

Из Твери уже не выезжаю,
Но твержу с удареньем на Ю:
«Ю. Михайлова я обожаю,
И любовь свою я не таю».

Как бы то ни было, но сегодня многие из выпускников нашего класса готовы сдать Юлию Алексеевичу свои домашние сочинения в виде хорошо изданных книжек. В большинстве своём это книжки стихов. Настоящая подборка имеет целью представить авторов этих книжек хотя бы одним стихотворением. Впрочем, стихотворений может быть и больше (сколько именно, определяется в конечном счёте допустимым объёмом данного очерка), а некоторых из участников подборки представляет не стихотворение, а короткая цитата, афоризм или даже рисунок.
С того дня, как мы покинули интернат, прошло уже без малого 45 лет. За это время много воды утекло, были замечательные достижения и трагические потери. Сегодня уже нет с нами Саши Алексеенко и Саши Угольникова. В эту подборку включены стихотворения, посвящённые их памяти.
Выпускник десятого В класса физико-математической школы-интерната №18 при МГУ (год выпуска 1969)
А. Смирнов
(Александр Шум)
3 октября 2013 года
г. Тверь

Все представленные здесь авторы являются выпускниками десятого В класса физико-математической школы-интерната №18 при МГУ (год выпуска 1969). Сегодня они безусловно серьёзные, солидные и уважаемые люди, но это не мешает им в душе оставаться всё теми же устремлёнными к высокому и прекрасному юными учениками, какими видны они на предпосланных их стихам фотографиях.

Александр Алексеенко

Колесная мазь

— Не доверяйте детям спички, бумеранг и колесную мазь.
— А почему колесную мазь?
— Ну как! Ведь они ее могут съесть и отравиться.
1969
Саша рано ушел из жизни. Вот стихотворение Миши Спицына по этому грустному поводу (ВП):
На смерть Алексеенко
Я в беде, и не виновны вы в том.
я БЕЗ ПОМОЩИ к беде той пришел.
Но зачем же оставлять за бортом?
М. Спицын (1971).

«Помогите таланту –
бездарность сама пробьется»
Кто-то очень умный,
кажется, Раневская.

Что случилось в Горицах?
Ерунда:
Он ушел из горницы.
А куда?
Травка за околицей –
Хорошо!
И терновник колется…
… Он ушел.

Кто же обвиняется?
Я и ты.
Знал ли, как он мается
У черты?
Про его брожение
День и ночь?
Сделал хоть движение,
Чтоб помочь?!

Кто не может ближнего
Отпихнуть,
Должен в море жизненном
Утонуть.
Таковы традиции
Бытия…
Мог в такой позиции
Быть и я.

Утонул я в плавании
(Так давно!),
Только всплыл у гавани,
Как говно.
…Травка за околицей –
Лебеда.
Он ушел из горницы
Навсегда…

Что ж случилось в Горицах?
Беда!
Он ушел из горницы
Туда.
Ветер за околицей,
Полынь.
Не вернется в горницу.
Аминь!

2005

Александр Арианов

Александр Батожок
Вопросы к Саше Шуму

Что, Шум, изысканный пивец,
Ценитель тонконогой фразы,
Гуляний поздних удалец,
Где ныне славные проказы
И славы терпкие венцы,
И неизменные гонцы?
В желаньях наших? В ожиданьях?
Иль в новогодних пожеланьях?
Сему ответа не найдя,
Жду объяснений от тебя.

1982
Новогоднее поздравление,
адресованное Саше Шуму

Почему не слышен Шум?
Крадкий голос, сильный ум –
Где игра, её начало?
Или сердце подкачало?
Мне пора остановиться,
Спица в ровный круг ложится.
Угол дома замело.
Здесь же всё бело, бело –
Снегу много, не пройти,
Если будет по пути.
В море ходим – только лот
Скорость верную даёт,
Компас стар, а на аврал
Весь истратился запал
И горит всё вглубь, да вглубь …
С новым годом, Саша!… Будь! 1982
Тост, произнесённый у Тони на даче

Господа и дамы ВЭШНИКИ,
Хочу Вас утешить: Вы все здесь грешники.
Ах! Было бы иначе, то Вас и не было бы у Тони на даче,
А гуляли бы в райских садах на небесах.
Как и положено тем, кто спокойно, достойно
Решил все поставленные ему жизнью задачи.
Нет, не желаю Вам этой удачи.
Пусть вы отстали, не знали ответа,
Зато погуляете лишнее лето.
Иногда хорошо быть вторым, а не первым,
Быть слегка молодым и немного неверным.
Всё тоскливо и мрачно, всё нескладно-ужасно.
Так давайте жить смачно!
И всё будет прекрасно! 2009
Большая перемена

Я не слышал последний звонок,
Думал, будет ещё урок,
Но осталась одна перемена.
В ней и жизнь, и любовь, и измена.

2009

Сиди дома и пей чай

Коль дерево ты не родил,
И никого не посадил,
Так сиди дома и пей чай,
И ни за что не отвечай.

2009

Еще сильней

Когда болезни всех мастей
Лишают нас простых страстей,
То, отвечая на напасти,
Еще сильней кипят в нас страсти.

2009

Когда теряешь то, что рядом

Когда теряешь, то, что рядом,
То близко, кажется далёким.
Когда неверным смотришь взглядом,
То низко, кажется Высоким.

2009
Часы-дерево

Я посадил у дома Часы-дерево,
Чтобы Оно,
Отбивало десятилетия мне в окно.
Так и случилось,
Окно – разбилось.

2009

Мне осталось немного

Мне осталось немного
Спросить только у бога
И услышать в ответ:
– А для Вас меня нет.

2009

Прошло лет сорок

Прошло лет сорок,
Как урок нам задан был простой.
Сдавать работу уж пора,
А лист, как был, пустой.
2009

Ах, Федя!

Ах, Федя, мальчик золотой,
Зачем сокрылся ты домой,
Зачем бежишь ты от друзей?
Эх, дуралей.
2009
Толик Ли

Когда давно я вспомню Ли,
Когда темно я вижу Ли,
Когда вдали я слышу Ли,
Когда вблизи я знаю – Ли.
2009

Миги у Вики

У Вики Миги бьют копытом,
Не отпускают от себя.
У нас ни Мигов нет, ни Вики.
Такая, брат, фигня.
2009
Сам себе будь Моисеем

Коль не можешь быть евреем,
Сам себе будь Моисеем.
Если сам себе еврей,
Так и так ты Моисей.
2009
Коля, почему ты не в школе?

Коля, почему ты не в школе?
Там дети сопливые мучат котят,
А учиться совсем не хотят.
А с тобой бы писали ЕГЭ
И были бы довольны все.
2009
Тост на юбилейном вечере,
посвящённом шестидесятилетию
Саши Угольникова

Мне настоять не удаётся,
Привлечь мне тоже не дано,
И то, что хочется, не пьётся,
Да и не хочется давно.
Но рад за то, что в этом граде
Не все хандрой заражены,
А есть совсем другие дяди,
Что сильным духом снабжены.
Им не страшны и ада крýги,
Они упорны и строги,
Их жизни волны бьются в струги,
Им глыбы дела дороги.
Их не зову тебе в пример,
Ты главный среди всех пострел.
Ах, Саша! Как-то незаметно подкрался шуточный рубеж,
Он всплыл, возник так неприметно,
Одномоментно в цвете беж.
Застал врасплох друзей и близких,
Смутил, дал пищу для ума,
Умчался в ночь горящей искрой,
Перетряхнувши закрома.
Что это было?
Божий знак, что впереди нас ждёт лишь мрак?
Или обычное прозрение, что жизни миг есть наслаждение!
Иль повод подвести итоги, надев венки и римски тоги.
Или рутина круглых дат, забот, подарков, и затрат.
Вопросов много, но ответ
На все – решительное нет.
То лишь проверка на слабо,
Её пройдем мы все легко.
Ты первый повод и пример,
Ты даже в этом пионер.

2011
Тост посвящается

Тост посвящается
Тому, кто не пришёл, но помнит,
Тому, кто был, но не пришёл,
Тому, кто знал, но не напомнил,
Тому, кто помнил и дошёл,
Тому, кто звал и был услышан,
Тому, кто не был и не знал,
Тому, кто ниже всех и выше,
Тому, кто просто опоздал,
Тому, кому скорбим мы ныне,
Тому, кого мы ждём поныне,
Тому, кого не ждём, увы.
Короче, выпьем все за мы. 2012

Душа воспоминаний

Я руки убрал из-под пресса воспоминаний,
И благодарные пальцы, на воле дыша,
Спросили с тревогой: «А как же душа?
Она так нежна и воздушна,
А жизнь так грязна, так мелка, так бездушна –
Что ждёт её, если оставим мы груз
Из ветких страниц и ненужных обуз,
Что будет держать её в теле,
Коль прошлого смысл весь утерян,
Не станет ли хуже, не будет ли уже тропинка,
Дорожка, что держит немножко на этом нас свете?»
Ах, бедные дети! Вы так повзрослели, слегка поседели,
Чуть-чуть постарели: ах, бедные, бедные, бедные дети!
Как всё мимолётно, как быстро улётно,
Как грустно, как мило, что что-то там было.
Совсем и недолго, совсем и немного, но снова и снова
Всё снова нам ново в том времени, где у часов хода нет:
Туда одному не достанешь билет.
2012
Когда шумят и шепчут липы

Когда шумят и шепчут липы,
И ветер гонит листья вдаль,
Вдруг понимаешь, что мы влипли
В воспоминанья и печаль.

И в миг от капли милой грусти
Пошли по памяти круги,
И вновь стремимся к новой сути
Прожить по-новому те дни.

Когда на вкус все было круче
И воздух чуть всегда парил,
И был искус все сделать лучше,
И дружбу всяк боготворил.

И вот шагаю по ступеням,
И шум в ушах, и в сердце шум.
И в волнах шума слышу Гений,
А в Шума волнах слышу Шум.
2012
Прогулка по Неве

Прогулка с вами по Неве прошла, увы, внутри, во мне.
Невы порывисто течение, и волны пляшут вразнобой,
Мосты, как знамени знамения, встают над каменной рекой.
Все дышит временем единым, и новый дух здесь не живет,
И дремлют крепости куртины, и знак собор нам подает.
Из года в год одна картина, из века в век один пролет.
И дорог памяти незримый, забытый ангела полет.
Себя здесь чувствую иначе, когда у Времени стою…
Нет ни Вопросов, ни Задачи, есть то, что есть, что я люблю.

2012

Памяти Саши Угольникова

Когда молитвы, каменеют,
Когда уста все в раз немеют,
Когда на дне календаря
Нет больше радостного дня,

Слова беспомощны, морщины
Бегут по строкам среди слез
И горя множатся личины,
И плавят свечи желтый воск.

На пламя зыбкое смотрю,
Тебя я помню и люблю… 2013
Черный Лебедь

Черный Лебедь, однажды, клювом в дверь постучал,
Черный Лебедь на ужин удачно попал,
Он сидел величаво и смотрел свысока.
Черный Лебедь, Вы правы, в нашей жизни тоска.

2013

Пусть туча, пусть гроза

Пусть туча в небосводе,
Пусть гроза,
Пусть черная и злая полоса!
Пусть мрачен день и труден путь,
Пусть даже смерть…
Нам не свернуть,
Не бросить, не забыть,
Нам надо быть
И жить…
И крест нести воспоминаний,
И верить в праведность свиданий…
2013

Владимир Батрак

Иллюстрация к песням Юлия Кима (1967)
Трёхцветная шариковая ручка, чёрно-белая проекция

Владимир Белов
Романс

Когда надежд серебряные струны,
Воспоминаньем тронуты, звучат,
Мы снова так же молоды, так юны,
Как это было много лет назад…

Но все не так: увы, не повториться
Безоблачным желанным временам,
Когда друзей приветливые лица
Нас окружали, улыбаясь нам,

Когда простор непринятых решений
Привольным полем впереди лежал
И розовым туманом заблуждений
Грядущие невзгоды покрывал.
Теперь одни. Стоим без сожалений
Среди людей, как мы, глухонемых,
Что в сонме слов и бесполезных мнений
Не слышат нас. И мы не слышим их.

Но где-то жизнь идет нетерпеливо,
В своем движеньи не сбавляя ход –
А мы следим спокойно и лениво,
Как наша вслед за ней судьба бредет…

Зачем же вдруг в отчаянной надежде
По сердцу звук, срываясь со струны,
Заденет нас, как то бывало прежде,
Когда мы были юности полны?
1982
Известно нам не будет всё до срока

Известно нам не будет всё до срока,
Поступок прорастёт на всплеске чувств.
А умные слова не значат много
В искусстве жизни – главном из искусств.

Не слово ложь. Но в будничной морали
Не заблудись, как в сумрачном лесу.
Всё до конца узнаем мы едва ли,
Не обойдёшь несчастий полосу.

Судьба мудра, и медленным извивом
Вплетаясь в возникающую новь,
Прекрасным делает, что было лишь красивым,
И в нежности предчувствует любовь.

Привычной безнадежностью стремлений
Душа моя, не будь омрачена!
Живой любви явившийся мне гений
Да пробудит от длительного сна!

1987
Ленинград.
Вид на Петровавловскую крепость

Это Петропавловская крепость.
Рядом здесь индусы строят башню
Из железок и, увы, из тряпок.
Выдумали ж черти, где построить!
(Всё ж-таки собор-то христианский).
Впрочем, если это очень нужно,
Пусть стоит строение чужое,
Поглядим на ихние причуды –
Очень даже это интересно.

1987

Когда настанет вечер

Когда настанет вечер и уйдут
Заботы дня с лучом последним света,
Воспоминаний тени оживут,
Часы переведя к началу лета.
Я окажусь в далёкой стороне,
Где море за деревьями шумело
И капли дождевые в полусне
Горячее остуживали тело,

Где губы на белеющем лице
В непостижимом таинстве молчали,
И звёзды в галактическом кольце
Под этою луною нас венчали.

Я вспомню тот покатый горный склон,
Завьюженный ромашковой метелью,
И тишины в ушах звенящий стон,
И запах трав, служивших нам постелью,

Твои глаза, руки твоей тепло,
И ласковую жуть прикосновенья,
Всё то, что мне запомнить помогло
Дороги той лесной уединенье.

И ныне, нашу встречу торопя,
Привычной жертвой сердце успокою,
И этот день, прожитый без тебя,
Перечеркну недрогнувшей рукою.

1987

Хокку

Этой царской тропе
Я знаком не по слухам –
Здесь уже раньше бывал.

Ничто, как известно,
Не ново под этой Луною –
Но снова мы ищем.

Пешком по дороге –
В кармане монеты звенят,
В лицо дует ветер.

1990

Мы всё-таки имеем успех

Заморский подход к разработке софта
С виду defined, а по сути – туфта.
Мы делаем soft и имеем sucsess
Вовсе не due, а in spite of Process.

1997

Александр Ветошкин
( Александр Веткин )
Четверостишие,
записанное к одному юбилею

Стало быть, сегодня Юбилей.
Это, вроде, половина срока.
Но не надо только, брат, соплей –
Не спеши, не лей в стакан по стока!

1982

Бони М

Я ещё не знал совсем,
Что такое Бони М,
Но возник вопрос уже,
Что такое Бони Ж.

1982
К дню рождения Игоря,
которому довелось родиться 8 марта

Ну, брат Игорь, что за дела?
Сколько лет назад тебя мать родила?
В этот бабий день мы тебя поздравляем,
Что ты выпьешь с нами – мы это знаем.

1982

Вове Белову

Такие вот дела, брат Вова:
Оказывается, что жизнь моя течёт хреново.
Куда она течёт, зачем, почём – не знаю,
Но хлеб и водку я исправно принимаю.

1982

Ну что, друзья обериуты?

Ну что, друзья обериуты?
Что мы грустим, как бой-скауты?
Давайте выпьем наконец,
Не то нам всем грозит … !
1982

Надпись на книге, подаренной
Владимиру Лотошникову к дню рождения

Помнишь, дело было так:
Пили мы с тобой коньяк.

Ты сказал: «Коньяк французский
Много хуже, чем наш русский:

Ты Камю, брат, не бери,
А потом еще смотри!…»

Не послушал я совета:
Вот Камю, но книга эта!
1982

Турбулентность
(милым женщинам, коллегам по работе)

Есть два явления в природе
В непознаваемом все роде –
Во-первых, женщин имманентность,
Второе… как там?… Турбулентность!

И там и тут вихри, извивы,
Приливы, тут же вновь отливы …
Мужчинам это не понять –
Где нам на это разум взять?…

Так что вы нас уж извиняйте,
Но это сами изучайте!
2002

Выпускникам-бакалаврам

Бог в помоч, други, бакалавры!
Гребите баксы, жните лавры.

2003

Владимир Жевнеров
Кони сидят и рассматривают

Методические указания для начинающих изучение
английского языка

Чтобы запомнить английское слово
Consider [ kэn’sidэ] – рассматривать, нужно представить себе поляну (в лесу), на которой сидят кони и что-нибудь рассматривают.
1967

Анатолий Корольков
( Жорик Корольков )
Сделай шаг
Отрывок: полностью в сборнике
«Только одно стихотворение»

Все начинается с первого шага
(Подумай, все ли ты делаешь так),
Но если тебе что-то сделать надо,
Ты должен сделать первый шаг!

1967

Владимир Лотошников
Весна пришла

Отрывок: полностью в сборнике
«Муза в техническом университете»
Вот, наконец, весна пришла,
Ручьи кругом запели,
Весь день звенят колокола –
Весенние капели.
1964
Михаил Спицын

Басня

(Повесть о лесе, в котором жили ежи)

В лес объявился новый Волк,
Решил всерьез он им заняться:
«Весь лес организуем в полк,
И все должны мне подчиняться:
Ежей мы в зайцев превратим,
Когда ж придет другая смена,
Иголки выдерем им смело
И вольнодумство укротим!»

Обдумав всё, прожив неделю,
Пошёл затем ко Льву тот Волк
(Знакомый был он с ним доселе),
Заговорил о деле том:
«Товарищ Лев! Я тут придумал
Порядки новые ввести,
Взять на работу сэра Мула
И буйство всё к нулю свести.»
Ответил Лев: «Ну что ж, давайте!
Я вашу мысль примерно знаю.
Сейчас пока вы начинайте,
Но кур по осени считают.»

С утра, на следующий день,
Как дел прекрасных проявленье
Повесили на главный пень
Такое экстра-объявленье:
«С начала нынешнего дня
Ежам, из лесу уходящим,
Отпрашиваться у меня,
Иль у других руководящих.
Грача уволить без возврата,
Так как, насколько знаю я,
Он написал в Союз Пернатых
Письмо в защиту Воробья.
Все норы будут запираться
С утра до вечера всегда.
Пойдёт, кто будет влезть пытаться,
Ко Льву на разговор тогда.»

Приказ был выполнен мгновенно:
Взамен Грача назначили Кукушку,
Закрыли норы с прочностью отменной,
А за предвыходной опушкой
Надзор установили верный.

Пошли чернее ночи дни,
И слёзы лили даже пни.
Но долго унывать ежи не любят:
Они ведь, в общем-то, совсем как люди.

Перед игрой команд ежиных
В футбол команда «Ветерок»
Решила после споров длинных
Рекламный сделать уголок.
Повесили на главный пень
Большой футбольный бюллетень.
Прогнозы, интервью, прогнозы …
Дал интервью из «Ветерка»
Их лучший футболист – Заноза,
Непревзойдённый ёж пока.

И меж вопросов о футболе
Вопрос, который будет ниже:
«Кого вы любите поболе?
Быть может серых? или рыжих?»
С ответом медлить ёж не будет:
Заноза больше рыжих любит.

Увидев этот бюллетень,
Волк мрачен сделался, как тень.
«Как! Кто посмел без разрешенья?
И не спросились у меня!
Кто вешал это объявленье?
Кто?», – разъярился Волк у пня.
Про серых – рыжих шутка эта
Задела Волка неспроста.
Весь год он и зимой и летом
Был сер с усов и до хвоста,
Тогда как Лев – его начальник –
Был рыж, как рыжий медный чайник
Авторитет боясь свой потерять,
Воскликнул Волк:
– Бумажки эти снять!

Авторитет, что потерять боялся Волк,
Он не имел. Какой же в Волке толк?
Ну что вам на вопрос такой сказать:
Такому лесу, где ежи
Ни эти львы, ни эти волки не нужны,
А значит надо их оттуда гнать.
1968
Прощание с интернатом

Мы, в общем, все учились понемногу.
Но понемногу – все-таки не все.
Такие были (были, слава богу!),
Что бегали, как белка в колесе.
Вертелись, суетились, будто время,
Не хватит им на эту ерунду!
Завидую! Усидчивости семя
В себя я посажу, коли найду.
А не найду, то буду, как обычно,
Жить дальше: то поем, а то посплю …
Такая жизнь два года мне привычна,
Хотя едва-едва ее терплю.
1969
Жалоба покинутого

Я куплю резину,
Сделаю галоши
И тебе, скотина,
Прямо в морду брошу.

Ты в меня подула
Ветром с крепким ядом,
А потом надула
Своим кротким взглядом.

Я тебе поверил –
В дураках остался.
У закрытой двери
Я с тобой расстался.

И не плачьте дети
Над несчастьем дяди.
Бабы есть на свете
Кроме этой тёти.
1970
Прощание с мехматом

О, будь же ты вовек благословенно
Понятие по имени Мехмат!
Возможно, я с тобой расстанусь, брат –
Ты в доску надоел мне, откровенно.
И все же я с тобою всей душой,
И часть ее осталась здесь навеки.
О, дорогие сердцу человеки!
Друзья мои, карьеры вам большой!
Не обижайтесь на меня, что я
Желаю вам не счастья, а карьеры,
Отбросив чувство такта, чувство меры,
В словах своих издёвку затая.
Да будет вам – ведь вы ее хотите.
И я хотел (к чему скрывать? – хотел),
Но выпал мне совсем другой удел,
А вы идите к ней, чего стоите?…
Да здравствует, пускай пиковый туз,
И парафина тлеющего свечи…
«Друзья мои, прекрасен наш союз!
Он, как душа, неразделим и вечен!»
1971

Мне 20 лет

Мне двадцать лет!
Подумайте, как много.
Уж четверть жизни с лишком прожита.
И в рай, и в ад сейчас одна дорога,
Но все же лучше – здесь, а хуже – там!
О, Петр святой!
Я в этот день осенний
Сам не приду к тебе – я низкий шлю поклон.
Ведь на земле живем лишь раз (Есенин),
И в этот раз до смерти я влюблен!
1971
Несостоявшееся выступление на юбилее
Физико-математической школы-интерната при МГУ

Минуточку вниманья, вундеркинды!
Тебя хочу приветствовать и я,
Республика моя, мой милый «Интер»,
Родная спецмонархия моя!
Как обозвать, имеет ли значенье?
Пусть каждый верит лишь своим глазам.
Руслан сказал, что Самоуправленье –
От мудрой фразы: «управляет Сам».
Когда-нибудь ребята с Мосстройтреста
Тебя, чья жизнь так бурно протекла,
Снесут, воткнув гигант на это место
Из железобетона и стекла.
От вредных ты избавишься привычек…
Но только вас припомню я добром,
Три старые коробки из-под спичек,
Поставленные кем-то на ребро.

1971

Москвичам

С небоскреба МГУ – с высоты –
Я смотрю, хотя никто здесь пока.
Не смотрите ж на меня Вы и Ты
С небоскреба МГУ свысока.

Я в беде, и невиновны вы в том,
Я без помощи к беде той пришел.
Но зачем же оставлять за бортом?
Пусть все будет хорошо-хорошо!

Пусть все будет хорошо-хорошо,
Чтоб про беды позабыть-позабыть,
И пусть будет этот город большой
Меня так же, как его я, любить.

Москвичи пусть все полюбят меня,
Так же, как люблю я всех москвичей.
Пусть не гаснет над Москвой ни огня
В миллионы, триллионы свечей!

Пусть горят они, и буду я рад,
Хоть тебя им не согреть, уж прости.
Но зато, тебя согреет мой взгляд
Через сотни километров пути.
1971

Александру Ветошкину к пятидесятилетию

О, друг мой! Лечу я к тебе, не смотря на плохие погоды!
Уже пятьдесят! Может сон, может бред сгоряча?…
Над каждым из нас «Капитал»’ом прожитые годы.
Все больше похожи они на топор палача.

Пусть кто-то из нас заурядный солидный профессор,
Пусть кто-то начальник, а кто-то – простой программист…
Чисты были все, но года без разбора профессий
Дотла исписали когда-то нетронутый лист.

Но все же, есть что-то в нас очень особого рода.
Как в юности будем дружить! Что о прошлом тужить?
У нас за спиною остались всего лишь два года…
Как много, ребята – Два Года, и … целая жизнь.
2002
40 лет прошло!
(моим друзьям-одноклассникам)
Сочинить бы к этой дате,
Да с башкой пустой
Я ворочаюсь в кровати –
Творческий застой.
До каких мне слов добраться
Средь рутины всей,
Чтоб в любви признаться, братцы,
Лучшим из друзей?!
Что нам скверная погода,
Молнии и гром?
Были вместе мы два года …
…и всю жизнь потом!
2009
Александр Угольников

Замечание о плохих и хороших цепях
Отрывок: полностью в сборнике«Проблемы кибернетики» , выпуск 31
Как вожделенно жаждет век
Нащупать брешь у нас в цепочке.
Булат Окуджава

Заметим, что каждая функция f однозначно определяется следующей информацией:
а) разбиением R,
б) указанием плохих цепей,
в) заданием значений функции f на наборах всех плохих цепей,
г) заданием значений функции f на максимальных наборах каждой хорошей цепи.
1975

Александр Шум
( Александр Смирнов )

Моему другу,
однажды написавшему стихи

Ты думаешь, перо твое молчит,
Зане ты сам его не ценишь ни на волос,
А между тем, над ним уже звучит
Твой собственный неповторимый голос.

То, что ты смотришь на любой предмет
С тебе лишь одному знакомой точки,
Помимо воли оставляет след
В любой тобою сочиненной строчке.

У строчек тех особенная стать –
Лишь два аккорда, взятые на лире,
Уже дают возможность угадать
Твое лицо, единственное в мире! 1979

Не доверяйте детям спички

– Не доверяйте детям спички, бумеранг и колесную мазь.
– А почему колесную мазь?
– Ну как! Ведь они ее могут съесть и отравиться.
Александр Алексеенко

Не доверяйте детям спички,
Карболку, ножницы, отмычки,
Транзистор, бритвенный прибор,
Ходить гулять в соседний двор,
Систему йогов, штопор, фишки,
Дублёнку, деньги на сберкнижке,
Коперативную квартиру,
Перо, чернилы, музу, лиру.
1980
Римляне, сограждане, друзья!

Вон Рим, Смирнов!
Александр Веткин

Вот с наступлением утра бледнее теней грим,
Виднее чёрная дыра и вечный город Рим.

Дыра зияет в двух шагах, её жерло во тьме –
А вечный город виден, ах, вдали, и на холме:

Стены зубчатый силуэт и храмов купола,
Из череды минувших лет веков колокола –

Их гул серебряный окрест любви вещает власть,
Однако в двух шагах разверст зев, манящий упасть.

(Хоть говорится, что ведут, мол, все дороги в Рим,
Но голову сломает тут уставший пилигрим)

И мнится, будто вижу я, как с городской стены
Зовёте вы меня, друзья, – иль это только сны?

Мне мнится между этих снов, левее я беру,
А вы кричите мне: «Смирнов, не упади в дыру!»

1988

Инверсия
(тезисы диссидентского движения)

Способ поймать тигра: зайти в клетку, поставленную посреди саванны, и совершить инверсию.
Методические указания из журнала «Квант»

Меж складок мантии законами убранства,
В которую вселенная закутана,
Прочли мы об инверсии пространства,
Давно основанного на законах Ньютона.
Сему пространству фазовому разума
(Его назвал Вернадский ноосфера)
Из-за того, что оно сделалось размазанным,
Грозит решительно драконовская мера.

Ещё вчера согнутое в баранку,
Его теперь вообще берут за шиворот
И выворачивают вовсе наизнанку,
Чтоб всё в нём стало шиворот-навыворот.

Мы это дело вовремя прорюхали:
Заблаговременно забравшиеся в клетку,
Следим спокойно, как наруже ухари
Из сил последних строят пятилетку.

Мы в нашей клетке мыслим как-то шире,
И где-то рассуждаем в этом роде:
Мол, в наизнанку вывернутом мире
Как раз-то мы и будем на свободе. 1989

Открытое письмо коллегам и товарищам

Мы все из одного распределителя
Обуты, и одеты, и обласканы,
Одних и тех же теле-шоу зрители
И на одни и те же формулы натасканы.

Тем лучше ценят нас и больше уважают,
Чем мы неколебимей и кирпичневей,
И одинаково нас очень обижают,
Чтоб выяснить лишь, кто из нас обидчивей.
1996
На улице Эвристик
На улице Эвристик,
Девятый мегабайт,
Живет систематистик
Де Браузер фон Сайт.

А рядом, за рекою,
Всего через квартал,
С зипованной рукою
Живет комбат Мортал.

Комбату в пятницу чуть свет
Де Браузер фон Сайт
Отправил через Интернет
Полсотни килобайт.

Когда зари вечерний свет
Над досом опочил,
Комбат (в четверг) от Интернет
Сполна все получил. 1997
Один из тезисов доклада
«Голос как способ существования души»

Ну, здравствуй, я узнал тебя по голосу!
Не важен смысл произнесенных слов –
Ведь нас давно соединили тонким волосом
В сети первичных представлений и основ.

Знакомый тембр и гамма интонаций
Мне говорят уже о том, что это ты:
Так, здесь передается информация
На уровне несущей частоты.

1998
Кто включает лампу?

Мы жили в отдаленьи от наития,
В физических законах чин по чину:
На всякое явленье и событие
Имелась матерьяльная причина.

Всегда видны были за оттисками штампа
Фамилия и имя получателя,
Определяло то, горит ли лампа,
Лишь только положенье выключателя.

Теперь же не физическое действие,
Но мысли, намеренья и наития
Определяют главное воздействие
На матерьяльные предметы и события:

Без имени, фамилии и штампа
Найдут тебя отныне и вовек,
Проверив, кстати, кто включает лампу –
Плохой или хороший человек?

1998
Страна Чудес

Перед тобой лежит Страна Чудес!
Ей нет названия, границы и предела –
По добровольному согласию и без
Здесь души отделяются от тела.

Здесь лёгкий жест, касание руки
Решительно уже меняют дело –
И умные здесь, как и дураки,
Не отличают черное от белого.

Для тех же здесь, отбившихся от рук,
Кто ищет выгоду на дне системной кружки,
Расставлены во множестве вокруг
Замысловатые подвохи и ловушки.

Хотя в азартное системное лото
Играют все здесь так или иначе,
Но человеку всё прощается за то,
Что никакого злого умысла не прячет.
1998
Душа и личность

Душа куётся где-то глубоко
В тенетах экстремального режима –
Впитавшая живое молоко
Она отныне неуничтожима.

Иное дело личность – это те
Её земные преходящие одежды
(Не только тело в первозданной наготе,
Но и вокруг взирающие вежды),

Которые легко и между прочим
Душа заменит, ежели захочет.
1998
Регби

Вот игроки одной системы
Атаку веером ведут,
Вперёд по времени бегут,
Но пас возможен лишь назад.

А ты, который только мяч,
В игре не ведающий смысла,
Весов склоняешь коромысло –
И рвут тебя в жестокой схватке.

1998

Там и здесь

Куда ж нам плыть?
Александр Пушкин

Только прилетели, сразу сели.
Владимир Высоцкий

Где океан мирских забот,
Первично бытиё:
Корабль тебе там (или плот) –
Сознание твоё.

Держа штурвал (или весло)
Ты правишь сквозь туман –
Куда б тебя не занесло,
Ты всё же капитан.

Но здесь-то мысли рвутся в бой
За слово и за дело
И увлекают за собой
Тебя и твоё тело.

И если там свой ветхий плот
Причалил в камыши,
То здесь (по жизни) ты пилот,
Пилот своей души. 1998

Кое-что
об отношениях Бабы-Ежки
с Винни-Пухом

Как-то ночью Пятачок,
Винни-Пух и Кролик,
Дверь закрывши на крючок
И очистив столик,

Закрутили Лэду Данс
И засели в преферанс.

Тут, конечно, Баба-Ежка,
Отложив свой ноут-бук,
Заглянула к ним в окошко
И метлою тук-тук-тук !

В результате Винни-Пух
Девять раз подсел без двух.

А играли, между прочим,
Не за так и витькин свист,
А играли даже очень:
По одной звезде за вист.

Вот за это козью ножку
Держит Пух на Бабу-Ежку.

Вот что, однако, сказала по этому поводу Баба-Ежка:

«Не знаю, какую такую козью ножку держит на меня Винни, но только за что же? Ведь разве же это я виновата, что у него в голове опилки!»

1998
Вначале было слово

Оператору универсальной машины Бытия
от независимого гражданина суверенной Страны Чудес
Винни-Пуха

Заклинание

На стёкла вечности уже легло
Моё дыхание, моё тепло.
Осип Мандельштам

На языке Алгол,
Ассемблер или Си
Ты подбери глагол
И обо мне спроси.

На языке Фарси,
На диалекте Фиджи,
Ты обо мне спроси
Как спрашивают в бридже.

Эпохи ум и честь,
Восьмое чудо света,
Я тоже где-то есть
В анналах интернета!

Моих деяний цвет
И блеск инициалов
Ты извлеки на свет
Из глубины анналов,

Чтоб мы с душой моей
Соединились снова,
И я сказал бы ей:
«Вначале было слово!»

1999

Александр Щеглов
( Федя Щеглов )
Отрывок
из интервью лучшего футболиста
десятого В класса Феди
специальному корреспонденту
настенной газеты «Спортивный бюллетень»

– Нашим читателям интересно было бы узнать:
кто вам нравится больше: блондинки или брюнетки?
– Блондинки.
1968

Александр Арианов
Собранье очень пестрых глав
Пестрых до невозможности…

О юношеской беспощадности
Осень 1968 года. Ким уже не в интернате. Вместо него литературу ведет пышная блондинка по фамилии Нагайцева (по-моему, звали ее Галина Николаевна). На одном из первых уроков поднимает перед классом учебник Флоренского и говорит, что «теперь он будет нашим основным стержнем». Молодежь в молчаливой тоске. У меня, да я думаю, что у каждого из нас, в душе возник протест.
Мы вдвоем с Алексеенко подготовили словарь из 30 слов («угнетать», «типичный герой», «народные массы» и пр.), чтобы при случае написать какое-нибудь из сочинений, используя слова только из этого словаря. Предлоги и междометия в счет не шли.
Она подставилась сама. На одном из спаренных уроков объявила, что сейчас зачитает рассказ Горького «О первой любви», а класс исполнит эссе. Можно было писать все – от разбора творчества Горького до личных воспоминаний, форма – хоть киносценарий.
Сдали сочинения. Через три-четыре дня приносит проверенные. Алексеенко – 5, ваш покорный слуга – 4. У Алексеенко мозги работали раз в пять быстрее моих, я просто не успел закончить сочинение. Дальше интереснее.
– Ваш класс просто молодцы! Двое из вас написали самостоятельные произведения. Это Саша Шум и Толя Ли. Я даже не знаю, можно ли назвать это первой пробой пера, но по тройке я им поставила. Язык напоминает детский лепет, да и с сюжетом не все в порядке. Пишите, обязательно пишите, и у вас будет получаться – вот почти дословный текст ее речи.
Особая пикантность состояла в том, что Шум за спаренный урок содрал главу из книги Сэлинджера «Над пропастью во ржи», лежавшей у него на коленях. Ли просто купился, и действительно попытался написать свое.
После паузы недели в две кто-то из учеников на переменке подошел к Нагайцевой с наивным вопросом:
– Как вы относитесь к творчеству Сэлинджера?
Ответ был ожидаемым. Конечно, это выдающийся прозаик современности. Он еще относительно молод и много пишет, но «Над пропастью во ржи», безусловно, можно отнести к классике. Настоятельно рекомендовала ознакомиться с этим произведением.
В наши дни Шум приносит на каждое наше ежегодное сборище брошюрку своих стихов вперемежку с прозой, включает туда стихи Миши Спицыны, Володи Белова и других.

Алексеенко
Этот человек заслуживает отдельной главы. На последнем концерте в Королеве вы назвали нас гениальными детьми. Из нашего класса это можно было сказать только об Алексеенко. Когда физику у нас вел Федоров Евгений Евгеньевич, весь класс получал оценки в широчайшем диапазоне – от минус пяти до корня из минус единицы. Один Алексеенко всегда получал обыкновенную пятерку.
Наши с Алексеенко фамилии начинаются на «А», в связи с чем математические задания мы делали вместе (задания часто давали на двоих, пары формировались по алфавиту). Да и жили мы с ним в одной комнате. Короче, он был тем человеком в интернате, с кем я общался больше всего. Он открыл для меня Блока – до сих пор могу на память прочесть 3 – 4 главы из «Через двенадцать лет», «Искусство – ноша на плечах…». Помню, как мы шли по Старому Арбату и зашли в букинистический. Как мы были рады неожиданному улову – ему достался однотомник Шекспира, мне – О’Генри!
Помните ли вы его сочинения? Было «Музыка по заказу» (по Стендалю, «Красное и черное»). Было еще одно в стихах на шести листах (по Горькому, но уже в 10-м классе), из-за которого в Москву был вызван его отец.
После окончания интерната я бывал у него в физтехе, он – у меня на Усачева 64. Как-то раз долго меня ждал, да так и не дождался. Оставил в двери записку (в стихотворной форме, строф 7 – 8). В конце примерно так:


Хотел повеситься на дубе
Все. Ухожу. Прощай!
А3
(он Александр Александрович)

В физтехе что-то не сложилось. Позже он учился в Питерском пединституте, но там у него начались проблемы со здоровьем. Болезнь периодически обострялась, он уехал, не окончив института, к себе домой. Мы его потеряли, не могли понять, куда он делся. Перед 30-летним юбилеем я написал письмо на его домашний адрес. Конверт пришел обратно нераспечатанным, на нем надпись «Адресат умер». Вместе с моим братом Сергеем я съездил в село Горицы Кимрского района Тверской губернии, где жил Алексеенко. Думаю, что Анапка по сравнению с Горицами выглядит индустриальной столицей. Когда дошли до дома, подумали, что в нем никто давно не живет. Нам долго никто не открывал. Спустя где-то минут 40 вышла сестра и практически слепая мама. В дом не пригласили – видимо, там далеко не парадная обстановка. Сестра рассказала, что три года назад Александр по осени пошел погулять в лес и не вернулся. Тело обнаружили только весной.

Миша Спицын на смерть Алексеенко написал стихотворение (оно уже приведено выше – ВП).

Камчатка
Нет кита? Да вот же он!
На первом курсе (1969 год) меня поселили в общежитие на Усачева 64 в одну комнату с пятикурсниками. Оказалось, что песни Кима они знают. А узнали они их только летом после четвертого курса, когда слетали на Камчатку. Вот вам и кит, которого очень даже хорошо видно на Камчатке.
Благодаря одному из них, Сергею, познакомился с Мишей Барановым, который в то время был начальником штаба Московского КСП. Поскольку у меня были неплохие записи Кима, осуществил с Барановым взаимовыгодный обмен.

Тесно в этом мире…
На Усачевке познакомился с однокурсницей Галиной (моей будущей женой). Был удивлен, что она знает много песен Кима, а также Визбора, Якушевой и других бардов. Все оказалось очень просто – классным руководителем у нее был Юрий Палагин, выпускник филфака МГПИ.
Я быстро вошел в круг ее одноклассников и познакомился с Юрием Николаевичем. Знакомство с годами переросло в дружбу, которую я очень ценю.
Те классы, в которых он был классным руководителем, называются «Парус». Невероятное количество походов и поездок по всей стране, множество театральных постановок, несчетное количество песен. Всего было семь таких выпусков, и они до сих пор ежегодно встречаются у него на даче (старый деревенский дом недалеко от реки Дубны, километров 50 от Сергиева Посада). Получилось так, что гитаристов среди его выпускников не густо, так что часто в качестве музыкального сопровождения используюсь я.
Собирается народ в середине июля. Практически пустая деревня наполняется шумом и песнями. Оргмомент наступает в 9 вечера. Все выстраиваются на линейку и поют… Как вы думаете, что? «Фантастику-романтику»! В числе выпускников наверняка известный вам Ваня Кокорин (на правом снимке первый слева).

На 60-летие Юрия Николаевича (февраль 1994 года) в нашем клубе собралось около 200 человек. Каждый выпуск готовил свой номер и подарок. И тут ваш покорный слуга выступил в роли агента от мюзикла по Киму. Мой (совместно с Галиной) был сценарий и немного режиссуры.
По сценарию к Палагину перед нашим выступлением подходит девушка, надевает ему на голову белую морскую фуражку, на шею наматывает длинный белый шарф. Вылитый Бендер в исполнении Миронова! Только с бородой. Хор выпускников на мотив «Белеет мой парус такой одинокий…» исполняет песню с переделанными Галиной словами. После этого объявляется, что сокровища находятся в зале, в одном из стульев. Естественно, это был стул Палагина, к сиденью которого снизу был прикреплен скотчем паспорт от видеомагнитофона – подарок от нашего выпуска.
Юрий Николаевич – член Союза писателей. Лауреат Пришвинской и Чеховской премий, за основной свой труд – четырехтомное издание «Писатели и книжники в Сергиевом Посаде» удостоен Бунинской премии в номинации «Литературное открытие года» (2009 год).
Польза от полученных уроков по литературе (материальная)
Если вы помните, мои успехи на ваших уроках были неплохими. По-моему, я числился у вас вторым в потоке после Жени Лапидуса, хотя пятерки за год так и не получил. Не прошло и 50 лет, как ваши уроки литературы начали давать свои плоды. После увольнения из армии (2002 год) юный подполковник запаса поступил на работу в районную газету «Вперед» на должность верстальщика. Неожиданно для меня наш ответственный секретарь Елена Сергеевна, очень уважаемый в городе человек, предложила публиковать мои застольные байки – короткие смешные случаи из жизни – в нашей газете. К настоящему времени в газете я уже не работаю, но продолжаю посылать свои байки. Опубликованных набралось уже более полусотни. Были еще три больших материала: два по путешествиям за рубеж и один по астрономической тематике, а еще один – моя гордость! – лично придуманный анекдот. Гонорары в районной газете весьма скромны, но я это делаю совсем не для денег, а для души. Гонорары уходят на небольшое застолье в той же редакции сразу после получения.

Музыка
Извините за мелкую лесть, но ваши песни оставили после интерната такое всепобеждающее и, не побоюсь этого слова, жизнеутверждающее впечатление, что в общежитии на Усачевке я немедленно присоединился к поющей компании проживающих там студентов. Правда, до середины первого курса у меня упорно гулял медведь по ушам. Но постепенно ситуация сглаживалась, а после стройотряда, когда я сумел купить свою первую гитару, дело пошло веселее. Помогло и то, что жил я в одной комнате с Сергеем Цариком (Кутаниным), который был к тому времени очень неплохим музыкантом. К середине четвертого курса прорезалось то, что музыканты называют «абсолютным слухом», но потом, в связи с систематическим пренебрежением занятиями музыкой, постепенно утерялось.
Далее небольшая пауза в связи со службой в Семипалатинске (1980 – 1992 гг.). После приезда в Сергиев Посад Юрий Николаевич Палагин совместными усилиями с моей супругой Галиной затащили меня в камерный хор. Вершины было две: в мае 2000 года – концерт в Рахманиновском зале консерватории (три произведения) и исполнение мессы Шуберта в шести частях в сопровождении струнной группы симфонического оркестра в Сергиевом Посаде (на латыни!).
Нормальным музыкантом так и не стал. В частности, многие ваши песни обладают (при всей внешней легкости) настолько сложными гармониями, что при всем желании не смог на слух подобрать даже «Фантастику-романтику». Играю ее в сильно упрощенном варианте.
Кстати, история создания «Фантастики-романтики», изложенная вами на концерте в Королеве, была для меня полной неожиданностью и показалась очень интересной.

Живопись
Если существует «эпистолярное наследие», то почему бы не существовать «эпималярному наследию»? Вот в этой главе о нем и речь.
Рисовал с малых лет, но всегда понемногу. В интернате у меня был даже небольшой чемодан с альбомами различных художников, в основном реалистического толка. Как-то Евгений Львович Сурков и Игорь Журбенко ознакомились с содержимым чемодана, после чего посоветовали посмотреть Чюрлениса. Для выполнения этой миссии я посетил квартиру Суркова, где и увидел в первый раз репродукции с картин этого замечательного художника. Именно этот момент, я считаю, ввел меня в мир сложной и чрезвычайно интересной современной живописи.
Довольно большая активность в плане рисования была, как ни странно, во время службы на Семипалатинском полигоне (ныне город Курчатов). Был там участником трех городских выставок.
Где-то в середине восьмидесятых вместе с супругой был в отпуске в Москве, и там, гуляя по старому Арбату, увидел афишу с огромными буквами «Выставка живописи. Дмитрий Гордеев». Тот или не тот? Решили поехать. Выставка была в подвале на Малой Грузинской. Оказалось – тот. С этого момента стал каждый отпуск посещать мастерскую Гордеева. Там и был исполнен Гордеевым портрет нашей семьи, а мной – портрет Гордеева в карандаше и еще один этюд, изображающий интерьер его мастерской в Колпачном переулке. Черный предмет в проеме двери – моя куртка.

Еще несколько моих работ: парк, клоун и автопортрет

В числе переданных вам на концерте рисунков был и ваш портрет работы Гордеева (набросок). Вы выразили какое-то сомнение в том смысле, что вроде это и не ваш портрет. Так выглядит портрет в окончательном варианте (сканировал из альбома Гордеева). Похоже, что слева на переднем плане изображен Гайдуков, но могу и ошибиться. Гордеев говорил об этом портрете с каким-то смущением – ну не парадный он явно. Я готов к этому присоединиться. Мог бы и попараднее нарисовать.

Концерт в Королеве

Дорогой наш и бесценный Юлий Алексеевич! На концерте мы увидели (и услышали) нашего прежнего Кима, чему были необычайно счастливы. Лично меня поразило, что вы вспомнили мою фамилию и имя – мы не встречались больше 40 лет! Правда, была пара звонков по телефону и звонок лет 6-7 назад на радио России в прямом эфире – я попросил исполнить «Черное море», и оно прозвучало. Дай Бог вам здоровья и настроения давать такие концерты еще долго и долго.
В какой-то момент во время концерта – а точнее, после рассказа о юной редакторше, спрашивающей что-то о словах песни Д’Артаньяна – Боярского, мне показалось, что очень неплохо прозвучало бы «Ох, не пишется ни песен, ни романсов…».

Визитка

Немного странно видеть на вашей визитке слово «писатель». Как будто у нас в стране много людей, которые не знают, кто такой Юлий Ким. Скажем, обмениваетесь вы визитками с Аллой Пугачевой, а у нее на визитке написано «певица».

Мечта

Перед каждым очередным юбилеем в воздухе витает вопрос: как бы пригласить хотя бы на часик Юлия Алексеевича? Особенно это важно для живущих вдали от столицы. Попытки пригласить делались трижды, но все они оказались безуспешными. Дайте нам хотя бы надежду на будущее. Транспорт обеспечим.
Ежегодно собираемся на общеинтернатский юбилей (первая суббота декабря) в главном корпусе МГУ в кабинете Угольникова, представительство на уровне 8-12 человек. Как правило, приезжает Саша Шум из Твери, бывают Володя Белов или Саша Батожок из Питера, один раз заезжал Володя Лотошников из Самары и Миша Иванов из Дубны. Остальные постоянные посетители – Саша Угольников, Миша Спицын, Миша Еремин, Толя Корольков, Саша Ветошкин (последние двое были на концерте в Королеве), Тоня Мухина, Люда Успенская и ваш покорный слуга Саша Арианов.
Раз в пять лет сбор происходит во вторые выходные июня на даче Тони Мухиной – это недалеко от города Фряново (от кольцевой километров 30). Следующий общий сбор, увы, только в 2014 году.

С наилучшими воспоминаниями и глубоким уважением
Арианов

К портрету автора

Что лучше всего характеризует человека? Конечно, его дела. А еще можно много о нем узнать из интервью, которые он дает. Я имею хороший опыт раздач интервью, которые не опубликованы, чаще всего из-за отсутствия в них политкорректности. Вот история одного из интервью. Другие (в основном, взятые в других странах) у меня не сохранились.
В средине июля 2006 года мне позвонила Светлана Игоревна Бестужева-Лада, с которой мы давно знакомы. Она сообщила, что подрабатывает в журнале «Смена», что журнал меняет свой формат, и что ей хотелось бы, чтобы новый формат открывался интервью со мной. Договоренность с руководством имеется. Я дал согласие, она прислала вопросы (я в этом не принимал никакого участия, не высказывал никаких просьб или пожеланий), я послал ей ответы, выразив сомнение, что они будут опубликованы. Свете же ответы понравились, она уверяла меня, что и руководству журнала они также понравятся. Но интервью не вышло. Недавно я его прочел и понял, что оно все-таки представляет некоторый интерес. Прошу учесть, что шел 2006-й год! А еще здесь есть некоторые факты, которые кроме меня знают еще пару человек, т.е. могут быть «утеряны».
Отсутствие политкорректности объясняется не столько глупостью автора, сколько его нежеланием делать карьеру в обществе, основные ценности которого для него неприемлемы. И есть одно только желание – быть честным перед собой. А известность, слава и все тому подобное уже кажутся химерами. Пусть тешут свое тщеславие другие.
Вопросы интервью и ответы на них

1. Вы вернулись после долгой работы за границей фактически в другую страну?
Фактически, да. Хотя в глаза это еще не бросалось. Конечно, приватизация уже прошла свой экватор, но приватизированные активы еще не давали большой прибыли: вокруг них еще шла борьба различных группировок за обладание, либо у новых хозяев пытались эти активы увести из под носа, или новых хозяев просто не пускали на предприятия и т.д. Короче говоря, сведущие люди уже знали, что все поменялось, но имущественные различия еще не были так заметны.

2. Были ли Вы готовы к тому, с чем столкнулись?
Вышло так, что из семи лет прожитых в Африке последние три года (с августа 1993 г. по 31 декабря 1996 г.) я не имел отпусков, а информацию о событиях в России получал, в основном, из французских источников. Поскольку на Западе все, что происходило в России, изображалось в самых черных тонах, то, приехав, я был приятно удивлен, что все намного лучше. Тем более что в Африке кругом шла война, а жизнь в Браззавиле была похожа на жизнь в Грозном. Ситуация поменялась позже после дефолта, но предпосылки к сильному обеднению большей части общества уже были. Это – кризис банковской системы, рушащиеся «пирамиды», искусственные банкротства, массовое бегство капитала, хождение «черного нала» и продажность практически всех чиновников.
Неприятным «открытием» для меня стало подтверждение хрестоматийного явления, можно сказать, фундаментального закона всех революций. А именно, революционеры, под чьи пламенные речи на Съезде Народных Депутатов я уезжал в Африку, либо исчезли с политической арены, либо стали заурядными мафиози.

3. Сейчас многие тоскуют по «прежним, легким временам». Ваша позиция?
Для меня не было легких времен, поскольку я не ставил на партийную карьеру. Ни я, ни моя жена, например, не смогли получить от государства положенную по закону (и это было зафиксировано в направлении на работу по распределению после окончания ВУЗа) квартиру. Администрация и тогда была выше законов. Мне удалось, в общем-то, случайно купить кооперативную двухкомнатную квартиру, где мы жили впятером. И хотя я зарабатывал много, преподавая в трех местах, ведя хоздоговорную тему, занимаясь репетиторством и получая гонорары, как за собственные книги и статьи, так и за переводы с иностранных языков и научное редактирование, улучшить жилищные условия не мог. Как я уже говорил, государственное жилье нам не давали, а кооперативное в нашем районе Московской области не строили. А нужно-то было «всего лишь» дать взятку чиновнику или вступить в партию. Вместо этого я поехал зарабатывать на квартиру в Африку, что стало для меня возможным благодаря Перестройке. Два года преподавал в университете им. Мариана Нгуаби в Браззавиле и даже принимал участие в разработке «антикризисной программы конголезского правительства». А затем (чудеса революций), когда один из моих бывших студентов стал председателем Комитета по внешним экономическим связям, был назначен торговым представителем РФ в Конго. Вернувшись в Россию, я работал в крупнейших компаниях страны: Тюменской Нефтяной Компании и ЕвразХолдинге. И там и там занимался управлением инвестициями.
Из этого краткого изложения поворотов судьбы уже видно, что у меня не могут вызывать ностальгию прежние времена.

4. Официально средняя зарплата по России – от 12 до 15 тысяч рублей. Официально же более половины россиян еле-еле «перекрывают» прожиточный минимум в 3 – 4 тысячи рублей. Как это монтируется?
Мне не известно, откуда взялись такие данные. Возможно, в первом случае речь идет о Реальных Доходах Населения (РДН). Они рассчитываются примерно так: деньги, оставленные населением в магазинах за год, суммируются с оплатой всех услуг, с увеличением банковских вкладов и покупкой ценных бумаг населением за тот же период, и все это делится на численность работающего населения и пенсионеров. Конечно, невозможно при этом учесть накопления, спрятанные «в чулке», а также нелегально уплывшие за границу, но все же какое-то представление о том, что творится вокруг, мы получаем. И вот, сравнивая РДН с официальной заработной платой, мы видим, что теневая экономика в части «черного нала» и взяток имеет гигантские масштабы.
Действительно, человек, получивший взятку или «черную» часть зарплаты, как-то должен их использовать: либо тратит эти деньги, либо накапливает. В последнем случае он, конечно, может накопления держать дома, но это опасно. Если накоплений, хранящихся дома, много, то информация об этом, в конечном счете, выходит наружу и притягивает воров. Как правило, и наводчики не нужны – такое легко вычисляется. Таким образом, накопления лучше держать в банке. Часто деньги дают в долг или в рост, но и при этом взятые деньги должны что-нибудь делать, а значит, и попасть в РДН. Так что эта статистика лучше показывает доходы.
Наличие официальной и теневой экономик приводит к разным парадоксам. К примеру, известный спортсмен-биатлонист А.Тихонов шел на выборы в губернаторы Московской области с лозунгом: «Я стал богатым и вас сделаю богатыми!». При этом из декларации о доходах следовало, что он не дотягивал до прожиточного уровня. Как он мог рассчитывать на победу в честных выборах? Народ наш не так глуп, как о нем думают. Когда публиковали данные о доходах депутатов различных уровней, хотелось плакать от жалости. А мэру Москвы я уже собрался было послать немного денег из своих доходов, но мне объяснили знакомые, что он удачно женился на богатой женщине. Насколько мне известно, теперь Мосгордума приняла решение не публиковать декларации о доходах. Боятся все-таки «электорат».
Зарплаты же большей части населения просто мизерные. Особенно на периферии, где еще и безработица. В качестве меры по борьбе с инфляцией государство удерживает зарплаты бюджетников (за исключением аппаратных работников) на позорно низком уровне. Результат – низкая покупательная способность населения, соответственно, низкий спрос и, значит, отсутствие стимулов производства большинства товаров. Ибо есть обеспеченные люди – их спрос стимулирует импорт и предметы роскоши, а бедные покупают только предметы первой необходимости. Отсюда и безработица (которую следует понимать шире – это и отсутствие возможности работы по специальности). Социальные последствия безработицы еще предстоит оценить. Скажем, если сейчас поднять зарплату учителям в 100 раз, то это никак не изменит ситуацию с образованием. Уход творческих личностей из системы образования привел к торжеству серости, а она будет (в целях самозащиты) допускать в свою среду только таких же.
Здесь я немного ушел от темы. Возвращаясь к ней, отмечу, что из экономической теории со времен Вальраса (современник Маркса) хорошо известно, что экономический рост определяется некими пропорциями в производстве и распределении продуктов. При нарушении пропорций рост замедляется. Министр финансов, как и большинство финансистов, уравнения не решает. Он пользуется простой арифметикой: деньги должны быть обеспечены продукцией. А это – логика практически нулевого роста. Для меня обнадеживающим фактором является появление в министерстве у Г.Грефа таких людей, как А.Белоусов и А.Клепач, которых я помню еще студентами. Может быть, удастся переломить ситуацию.
Наконец, о прожиточном минимуме. Это очень странная штука в нашей стране. Он определяется минимальным набором товаров и услуг, потребляемых человеком в месяц (минимальная потребительская корзина). Поэтому прожиточный минимум сильно зависит от места жительства и возраста человека. Скажем, у человека молодого большие расходы на питание, одежду и развлечения, у пожилого – на лекарства. У городского жителя на питание тратится больше, чем у жителя сельской местности, имеющего подсобное хозяйство. Так что при составлении потребительской корзины допускается большой произвол. Но еще больший произвол допускается при определении цен на эти товары и услуги. Например, цена на одно и то же лекарство может различаться вдвое. Можно взять замыкающую (самую низкую из существующих) цену, даже если практически всюду она вдвое выше. Фантазия подскажет, какие фокусы еще можно вытворять, когда эти вопросы не обсуждаются публично, а решаются кулуарно. Как может в Подмосковье прожиточный минимум равняться 4 тысячам рублей, когда транспортные расходы большинства составляют более 3 тысяч в месяц, а квартплата и коммунальные услуги выросли за два года с 400 руб. до 2 800 руб. в месяц.

5. Постоянно твердят об инфляции, которая в любом случае ниже 10 процентов. При этом за последние пять лет только плата за квартиру и коммунальные услуги возросла чуть ли не в десять раз. Это что, никак не влияет на инфляцию?
Инфляция – это изменение стоимости потребительской корзины. Она составляется так же, как и при определении прожиточного минимума, но должна определяться неким средним потреблением. Корзина регулярно пересматривается и утверждается парламентом. Всегда есть возможность (например, чтобы не обидеть главу государства) исключить из новой корзины то, что сильно подорожало, и поменять его на то, что не подорожало или даже подешевело. А уж как учитывать лекарства или товары длительного пользования, тут целое искусство.
Итак, хотя и принимаются меры по «сдерживанию» инфляции в отчетности, слишком сильно ее изменить нельзя, поскольку мир следит за нами.
6. По какому принципу правительство рассчитывает пенсии? Раньше пенсионеры были стабильно обеспеченной частью населения, теперь – ровно наоборот. Почему?

«Молодые реформаторы» всегда рассматривали пенсионеров, как обузу, мешающую проводить преобразования. Поэтому их политика сводилась к тому, что чем быстрее пенсионеры вымрут, тем лучше. Прожить на обыкновенную пенсию нельзя. Если дееспособные люди, получающие маленькие оклады, имеют, по крайней мере, возможность подработать или, в крайнем случае, украсть, то старики этого не могут. Кроме того, они нуждаются, в отличие от молодых, в лекарствах и постоянной медицинской помощи. Но сейчас большинство этого лишены. Когда-то, когда цена на нефть выросла до 35 долларов за баррель, а в бюджете все закладывалась цена в 18 долларов за баррель, возник гигантский профицит (превышение доходов над расходами). Было предложение использовать его для повышения пенсий и зарплат бюджетников до прожиточного минимума. Премьер министр и министр финансов воспротивились, а что, мол, мы будем делать, когда цена на нефть упадет. Она не упала, а увеличилась еще в два раза, и падать вроде не собирается, но разговоры про увеличение пенсий не возобновлялись. С другой стороны, попробуй объяснить нормальному человеку, как можно жить, если пенсия, являясь единственным твоим доходом, ниже прожиточного минимума. Решение этой проблемы должно быть государственным проектом номер ноль. Жалко бывшую учительницу, которая рано утром, чтобы не видели ее вчерашние ученики, идет собирать бутылки, оставленные алкашами, или копается в мусорном ящике в надежде найти что-нибудь съедобное. Какой же должен быть голод, если он заставляет человека этим заниматься. И как можно уважать государство, доводящее людей до положения бездомных собак.

7. Так или иначе, вашими учениками были чуть ли не все члены нынешнего правительства. Это – совпадение или естественный результат?
Это не так. В С-Петербурге я не преподавал.

8. Нынешние министры учились еще в советских вузах. Почему создается впечатление, что они получили образование где угодно, только не в родной стране?
Из трех испытаний – огнем, водой и медными трубами – последнее считается самым сложным. По пальцам можно пересчитать людей, которые выдержали испытание властью. Особенно это относится к людям средних способностей.

9. Если можно, о Гайдаре, Кириенко, Примакове.
Гайдар вырос в известной семье, с детства был отгорожен от всех бытовых и житейских проблем. Российский народ из-за забора своей дачи он не видал. В университете учился на отделении политэкономии. Воспитание и окружающая его среда развили у него красноречие и склонность к демагогии – качества, которые в среде людей с неглубокими познаниями зачастую принимаются за ученость. Кроме того, ему очень хотелось быть героем. Когда случай представился, он им стал – возглавил правительство. Странное это было правительство: талантливые и, в основном, молодые ребята, которых привел Гайдар, и рядом прожженные аппаратчики и мафиози, наверное, для равновесия. Аппарат управления экономикой не работал, царил полный хаос, поддерживаемый нетрезвым президентом. Воровство принимало угрожающие размеры. В такой обстановке идти по пути реформ, создавая основные институты рыночной экономики, было неимоверно трудно. И он пошел по «польскому пути» — убедил президента (а это при его способностях было нетрудно) в необходимости «шоковой терапии». Разница между Польшей и Россией, их традициями, масштабами и состоянием экономики, не говоря уж о менталитете людей, гигантская. Абсолютная вера в то, что рынок сам все отрегулирует, сродни большевистскому фанатизму начала 20-го века. Отсутствие всякого контроля и управления со стороны государства привели к резкому росту криминала и гигантской утечки капитала.
В интервью невозможно дать развернутый анализ действий правительства того времени. Резюмируя, скажу, что, по моему мнению, Россию, в конечном счете, спасло чудо – цены на нефть стали резко расти вверх.
Кириенко хорошо охарактеризовал один мой знакомый. Он сказал, что Кириенко читает учебник по экономике для студентов первого курса, узнает много нового для себя и радостно рассказывает все, что только что узнал, на всю страну по телевидению. Мне нечего добавить.
До того, как стал премьером Примаков, правительства при проведении экономической политики во многом следовали советам МВФ – организации, которая привела ни одну страну к краху. Я сам наблюдал ее деятельность в Африке. У меня создалось впечатление, что люди в этой организации думают, главным образом, о том, как за короткий срок при минимальных усилиях набить свои карманы. Под руководством МВФ и при безоговорочной поддержке Запада мы быстро шли к кризису, раскрывая по пути все самое отвратительное, на что способно общество, и при этом неустанно твердя о новых победах демократии. В итоге мы добились результата, слово «демократия» и все его производные стали нарицательными, сродни нецензурным ругательствам. Доверия руководству страны не было никакого.
С приходом Примакова у людей затеплилась какая-то надежда на изменения к лучшему. Опытный политик и трезвомыслящий человек, хорошо знавший нашу «элиту», он не считал народ «быдлом» или «электоратом», в отличие от его предшественников. Поэтому он начал с действий, укрепляющих доверие к правительству. Речи его носили откровенный характер, в них не просматривалась двойная мораль (одна для вас, другая – для нас), присущая большинству предшественников. А поскольку он еще и поступал как государственник, то Запад принял его в штыки. Финансовая помощь прекратилась практически полностью. Не знаю, смог бы он добиться каких-либо успехов, но сильно помогло чудо – цена на нефть поднялась до 18 долларов за баррель.

10. Фактические причины дефолта 1998 года?
Я уже много сказал по этому поводу. Если кратко, то в результате «шоковой терапии» промышленность «впала в кому» и не могла даже обеспечить сильно сниженные государственные нужды. Понадобились большие заимствования, которые при отсутствии государственного управления разворовывались, а капитал уходил на Запад. Так как надежд на возврат долгов не было, то правительство строило «финансовые пирамиды», которые, как хорошо известно, всегда рушатся, в конечном счете. Такая политика и говорит о том, что страной правили временщики. В конечном итоге, в полном соответствии с теорией пирамиды рухнули.
11. Что стояло за вынужденным назначением Примакова премьер-министром и его скоропалительной отставкой?

В момент назначения Примакова премьер-министром я был в Лондоне. Кстати, жил в одном отеле с Березовским и Гусинским, хотя считалось, что они в Москве (мой товарищ сказал мне, что там же был и Смоленский, но я его не видал). По телевидению там много обсуждались проблемы футбольной команды «Арсенал», а о событиях в России – почти ничего. И вдруг объявляют о назначении Примакова. Первый же комментарий (я его хорошо запомнил) был о том, что в стране назревал военный переворот, и Ельцин предложил кандидатуру Примакова, чтобы его избежать. Честно говоря, я и сейчас думаю, что это очень правдоподобно.
Отставка, как мне кажется, объясняется тем, что популярность президента сильно снизилась в то время, как премьер-министра шла вверх, что сильно беспокоило «демократов». Они, видимо, смогли в те недолгие моменты, когда президент бывал трезв, донести до него свою тревогу.

12. Что Вы читаете – если читаете – сейчас? Как изменились со временем пристрастия в этой области?
По второму разу читаю замечательную книгу покойного Ю.В. Подлипчука «Слово о полку Игореве». Научный перевод и комментарий», изд-во Наука, 2004 г. Первый раз я ее читал 30 лет назад в рукописи. Жаль, что автор не увидел издания. За 30 лет фундаментальный труд, конечно, порядком разворован, но все равно книга производит неизгладимое впечатление. Читаю (отрывочно) Дионисия Галакарнасского «Римские древности». По-прежнему, люблю детективы и стараюсь читать их на языках оригиналов. Пишу сам. Сейчас пытаюсь закончить большую книгу по управлению инвестициями и одну статью по математике. Пристрастия поменялись мало.

13. Доводилось ли читать «Смену»? Когда? Впечатления?
Не стану обманывать. Доводилось, но давно.

14. В нескольких словах – впечатление о нынешнем положении страны.
Если предыдущие вопросы относились к истории, а посему волнуют уже не так сильно, то этот вопрос слишком серьезен, чтобы на него кратко отвечать. К сожалению, история мало кого учит и сейчас повторяется куча ошибок, уже совершенных в прошлом. И это требует серьезного и развернутого анализа, т.е. тема отдельного разговора.

Интервью брала для журнала «Смена» С. Бестужева-Лада, 21.07.2006.

Москва 2013

 

Текстовая версия. Полная версия с фотографиями здесь.